Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

— Спи. Спи. Я — сейчас, я только деньги сдам казенные. А потом пойдем в столовую. Я за тобой зайду.

Диван теплый и липкий. Голова так и приклеивается к спинке. Я не могу оторвать голову. Голова тяжелая. Захватывает и укачивает теплое и темное — такое властное. А Калинкин:

— Спасибо, друг…

За что? Я делаю движение рукой, отказываясь. Я отказываюсь. Я бормочу:

— Это — тебе…

Он возражает:

— Это ты не дал мне уснуть…

Кто — кому?

И, прежде чем погрузиться с головой в теплое и темное, я еще успеваю пробормотать:

— Спасибо, друг…

СОЛОВЕЙ НА ТВОЕМ ПЛЕЧЕ

Рассказы о творчестве

С ветки на ветку

Тихо сбегают капли…

Дождик весенний!

Басё

Притча о белом листе

Не знаю, как там у поэтов, но смею утверждать, что одна из наиболее прозаических профессий на свете — это профессия прозаика. Самое главное и по существу своему самое изумительное в писательском деле протекает, если посмотреть со стороны, на редкость скучно и неинтересно. Несказуемая работа мысли и воображения, мучительные поиски языка и стиля, нашаривание точного слова, воссоздание образов и характеров, настроения и настроя — все это происходит в тишине, вдали от глаз людских. И, к слову говоря, чем тише эта тишина и чем дальше глаза людские, тем для дела лучше.

Писательские пути отнюдь не усыпаны розами. Труд его — это труд. Что бы там ни говорили. Сидит прозаик за своим письменным столом и, что называется, штаны протирает. Пишет, черкает, еще пишет, снова перечеркивает, в сердцах рвет и комкает бумагу. И снова принимается за свое, за прежнее. Кому интересно это? Кому нужна и важна эта маета? Никому и знать про нее не надо. Важен только результат — книга.

Странно, однако верно: опыт всей жизни литератора обретает свою литературную жизнь на белой страничке тихо и неприметно.

Потому человек, пишущий прозу, о своем труде так немногословен.

О командировках своих и о дальних путешествиях, о всяких разностях, о встречах с интересными людьми, коих множество, о жизненных закавыках и парадоксах, о всяких забавных случаях, о чьих-то задушевных признаниях или утайках — мало ли? — он может порой рассказывать увлеченно и даже вдохновенно. Он может, не замечая летящего времени, говорить и спорить о литературе, о классиках, о книгах. Он может при случае позлословить о братьях-литераторах и даже о самом себе.

А вот о белом листе бумаги — что можно сказать о белом листе бумаги?

В лучшем случае прозаик вечерком лишь между прочим посмеет признаться другу своему: «Сегодня, знаешь, хорошо работалось». Или пожаловаться: «Работа не клеилась, хоть плачь».

Писатель — человек рабочий, он вырабатывает материальную продукцию. Более того, он рабочий-сдельщик. Никакой зарплаты ни от кого он не получает. Сколь написал — столь потом, возможно, где-то в дальнейшем, и получил. Сколько положено. По закону.

(Что же касается того, что его продукция обладает еще и духовной, воспитательной ценностью, — то это разговор особый.)

И никаких гарантий у него, когда он придвигает к себе белый лист, ни моральных (а что у меня получится?), ни материальных (а что я буду иметь?). Совершенно никаких.

Он один сам с собою и наедине с белым листом. Более того. В те необходимые, в те неотвратимые моменты, когда он правит и сокращает свою рукопись, он беспощаден. Они, эти моменты, неизбежно приходят. Иначе какой он мастер?

Это графоману пишется легко и беззаботно.

Мастер своей собственной рукой принимается сокращать свою разлюбезную рукопись. Вымарывать с клочьями лишние слова. Вычеркивать лишние фразы. Выхеривать напропалую лишние страницы. Прочь все лишнее, все плохо написанное, все мешающее, не относящееся к делу! Прочь! Пусть останется на страничке, на этом белом листе, только самое необходимое, ладно сделанное и к месту пригнанное.

Только так. Только так.

В такие завихристые мгновения его интересует только качество. Он — мастер. Он стремится видеть свое изделие совершенным.

И порой, надо признаться, это ему удается.

Так это просто — сокращать. И так сложно.

Когда дело ладится, прозаик — самый тишайший человек на планете. В часы счастливой работы он скромняга. Только, ради всего святого, не мешайте ему. Он взрывает планету. Он взрывает умы человеческие на всей планете. Да что там — Галактика ему нипочем! Он тихохонько сидит за своим письменным столиком и строчка за строчкой пишет свою премилую и препротивную рукопись.

Он самый счастливый и самый разнесчастный человек на той самой, родной своей планете.

Он счастлив, когда работа идет.

И он мучительно страдает, когда работа у него застопорилась.

Нет на свете более мучительной работы. И нет ее сладостней. Так думается ему. Иначе бы он не работал. Только для графоманов, повторяю, белый лист — одно удовольствие. Только графоманам в меховых домашних туфлях пишется легко, весело и безалаберно. Они тоже счастливы. Дай им господь бог долгих лет и здоровья.

Рабочий день настоящего писателя — весь день, все двадцать четыре часа, вся неделя, без выходных и праздников, весь календарный год, все его, писателя, распрекрасные и распроклятые годы, вся его жизнь, сознательная и бессознательная.

Нет, что вы, за письменным столом он не торчит двадцать четыре часа в сутки. Письменный стол в его жизни занимает времени столько, сколько можно и нужно.

Но доля злая и в то же время счастливая следует за писателем неотвязно. Как тень. Это происходит непроизвольно. Писатель обречен быть писателем всегда. Дома. На улице. В гостях. У домоуправа. В лесу. На рыбалке. В магазинной очереди. В салоне сверхскоростного самолета. На верхнем полке парной бани. Всегда. Неотвратимо. Иначе какой он писатель?

В своем знаменитом «Дневнике» Жюль Ренар полушутливо и полусерьезно признается, что даже в тот интересный момент, когда он обнимает женщину, он ловит себя на мысли, насколько это у него литературно.

Ему необходимо быть всегда в работе. Вот потому, наверное, чтоб отдохнуть и избавиться хоть на время от своего наваждения, он вдруг кидается на рыбалку, или заберется в дальнюю глухомань, или напросится в шумные гости…

А самое тяжелое в его жизни — это когда он бездельничает. Иными словами говоря, когда ему не пишется. Когда слова не желают ложиться на бумагу. Бывает такое.

И тогда — полная неудовлетворенность собою, тягостные раздумья о собственной бесталанности, догадки о том, что ты не только лентяй, но к тому же лентяй бездарный. Тогда — мучительные рассуждения, что все, сделанное и написанное тобою раньше,