Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

световой меч, прорубил одним взмахом и разукрасил по-праздничному. Деревья протянули над нами свои тяжелые сучья. Мимо грохочущего трактора они проплывают бесшумно. В голубом луче они протягивают, словно живые, свои мохнатые лапы. Лапы облеплены снегом. Когда просека суживается перед нами, и ветви совсем близко, и рокот трактора оттого кажется громче — с мохнатых лап срываются и бесшумно опадают наземь снежные комья. В дрожащем живом свете фар комья снега кажутся живыми. Они переливаются голубым, розовым, желтым, ослепительно белым, они будто изнутри светятся, пронизанные электрическим лучом.

Калинкин хлопает меня по плечу:

— Красотища?

Я кричу в ответ:

— А ты как думал?

Он кивает. Мне кажется, что его полосатый шарф сейчас начнет развеваться по ветру. Но ветра нет. Это так кажется — от движения.

Трактор надсадно урчит и взбирается на подъем. Впереди словно ворота распахиваются: это расступились деревья, и перед нами, перед нашей машиной возникает черная бездна. Тем ярче и красочней светятся и переливаются по сторонам сосны и ели.

Трактор задирается все выше и выше, и вот он нацеливается своим тупым рылом в беспредельность. Как перед прыжком. Шмыгнули за нас, за наши спины последние елки, впереди только пустота. Фары бросают свет, который нигде и ни на что не ложится. Только тьма кромешная впереди. Но вот в какой-то миг машина переваливается — и снова светло по сторонам, и блеск, и сверкающие снега, и толстые сахарные лапы…

Мы переводим дух. Хочется закурить.

— А если бы не двустволка в твоих руках, тогда что? — спрашиваю я Калинкина.

Мы молча закуриваем.

Сани скрипят. Они срублены из толстых бревен, и низ их обшит полосовым железом. Громадные кованые железные скобы скрепляют все деревянные части. Борта саней сбиты из толстых дюймовых досок. Высокие, до пояса, приспособленные для перевозки продуктов и оборудования. И все это сооружение скрипит и пищит, когда сани переваливаются на колдобинах и ухабах. Это — просека, не дорога: дорог здесь нет. Сани скрипят, раскачиваются, переваливаются. Хорошо, что зима. Летом куда как хуже.

Тракторист Лапшин сидит, как барин. Левая его свободная рука небрежно закинута на крутую спинку сиденья. Лапшину — хорошо! Лапшина греет мотор. Недаром он так раскинулся на кожаном диване. Ему хорошо. А мне холодно. Кто это — Нансен или Амундсен, — кто из них признался, что к холоду привыкнуть нельзя? Я спрашиваю об этом у Калинкина, он отвечает:

— По-моему, капитан Скотт…

Но все равно холодно. Я топаю валенками по дощатому ходячему днищу саней. От этого не теплее.

В углу саней — охапка сена, большая, пышная. На охапке большой сверток. Это закутан человек. У человека сломана нога. Человек закутан в две шубы и сверху, для верности, прикрыт байковым одеялом, коричневым, со светлой полоской. Ногу человеку сломало рукояткой лебедки. Отказал стопорный механизм, рукоятка вертанулась в обратную сторону и хрястнула человека по ноге. Человека зовут Федор Петрович Шелепов.

Мы везем Шелепова в больницу, в районный центр. Сто десять километров от нефтеразведки. Начальник приказал Лапшину: промчи будто по облакам. А как промчать на тракторе будто по облакам? Трактор вправо-влево, вверх-вниз. Так и чувствуется, что на каждом встрясе скрежещет поломанная кость… губы Шелепова, — мне кажется, я вижу это, — на каждом встрясе болезненно морщатся.

Возле Шелепова, на той же охапке сена притулилась Валентинка. На нефтеразведке она врачебный бог: в ее ведении находятся бинты, йод, зеленка, биомицин, прочие премудрости и — как утверждают некоторые — медицинский спирт. Валентинка недавно окончила какие-то фельдшерские курсы и врачует всех страждущих на свой страх и риск. Шелепов — ее первый «интересный медицинский случай». В силу этого Валентинка полна профессионального достоинства. Она стремится сохранить серьезный докторский вид. Она обволокла свое лицо серьезностью с того момента, когда в контору принесли стонущего Шелепова и она, Валентинка, принялась накладывать шину и бинтовать. Она закусила пухленькую губу, чтобы не разреветься при посторонних от жалости и страха, и с той поры у нее серьезный вид.

Но у Валентинки мерзнут ноги. У нее мерзнут коленки. Полушубок у Валентинки короткий, не доходит до валенок, между шубой и валенками полоска синих лыжных шаровар. Валентинка растирает синюю полоску и часто моргает мокрыми ресницами. Ресницы у нее пока еще городские — угольно-синие, наведенные по самой наипоследней моде. Но они мокры от снежной пыли и того гляди растекутся по румяным тугим щекам чернильными полосками. Валентинка это знает и не размазывает свои шикарные ресницы. Однако ей холодно и охота плакать.

Калмыкии шагает в угол саней, наклоняется над Шелеповым, громко спрашивает:

— Как, Федор Петрович? Живем-дышим?

Шелепов глухо из-под тулупа отвечает:

— Бу-бу-бу…

Так мне слышится.

— Может, переложить тебя поудобнее? — спрашивает Калинкин. — Может, дела какие справить. Ты не стесняйся, дело такое… житейское… Давай-ка…

Строго смотрит на Валентинку, приказывает:

— Отойди-ка, Валентина… Отвернись…

И принимается колдовать над Шелеповым. Ворочает его кряхтя и вполголоса ругаясь. Потом заново закутывает:

— Ну вот, порядок на транспорте… Лапшин!

Тракторист оборачивается. В сумраке на его обветренном лице блестят только белки глаз да зубы.

— Ты поделикатней, Лапшин! Человека везешь. Выбирай, где ровнее.

— Выберешь тут лешего! — весело отзывается Лапшин. — Тут осенью дров наломали — так все и застыло. — Сверкнув зубами, он галантно приглашает уже в который раз: — Валентина Михайловна, идите сюда, здесь теплее!

Лапшин на людях называет ее на «вы».

Валентинка не отвечает. Она демонстративно не обращает внимания на Лапшина. Пожав плечами, она говорит Калинкину:

— Вот еще. Мое место возле больного.

— Иди, Валентинка, там действительно теплей, — советует Калинкин и добавляет: — Почему бы и не принять предложение такого кабальеро?

— Шли бы сами, — говорит Валентинка.

— Мне нельзя, — терпеливо и совсем серьезно объясняет Калинкин. — Я, брат ты мой, везу материальные ценности. Никак нельзя мне от них отлучиться. Ни на минуту. Возле них мое место. Вот так, Валентина.

В углу саней валяется старая полевая сумка. В сумке — материальные ценности Калинкина: протоколы собраний, какие-то акты и толстая пачка денег, завернутых в газету и перевязанных шпагатом. Пользуясь оказией, Калинкин, секретарь парторганизации, везет в город в сберкассу партийные взносы. Ребята за последнее время заработали с избытком, и пачка толстая. Сумка так и топорщится.

— А то — иди, — еще раз говорит Калинкин.

Валентинка наклоняется к больному. Она сейчас сестра милосердия, она доктор, она врачеватель, и ей до нас, здоровых, нет никакого дела. Поэтому она может и не отвечать на праздные слова. Тем более, если дело касается Лапшина. Лапшин — человек знаменитый, несмотря на то, что молодой и неженатый. Его имя навечно приклеилось к таежной речушке.

А сам Лапшин — как был баламутом, так баламутом и остался. Не лучше и не хуже.