Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

Рваные облака проносятся над морем. По нескольку раз в день начинает моросить дождь. Перестает. Вдруг проглянет солнце, разгонит сырость, а потом — снова дождь, снова солнце… Лишь море с неизменным постоянством шумит, налетает на берег, катит по гладкому песчаному откосу живые валы, которые, взбежав, сникают и, оставляя за собою бурые клубки спутанных водорослей, скатываются назад. А блестящий песок, впитав влагу, на короткое время становится темным и губчатым, пока снова не набежит волна…

Вот что такое Урга.

Я осторожно спрашиваю Мулина:

— Вы давно здесь, в этих краях?

— Как сказать, — лукаво отвечает он. — Не более своего стариковского века. А вообще-то, что называется, с первого колышка. С первой палатки и с первого барака. Я, знаете ли, как в школе: переходил из класса в класс, по ступенечкам, не торопясь, но споро… Да, бывало… всяко…

И смолкает, машинально двигая челюстями.

Еще более осторожно я уточняю:

— А вы из каких мест?

— Смоленский, — коротко говорит Мулин.

— Не тянет обратно?

— Привык.

Он произносит это коротко. Словно другие слова и не нужны. Будто все этим словом сказано. Я спрашиваю совершенно непроизвольно:

— И только?

Мулин пожимает плечами и внимательно рассматривает содержимое консервной банки. Что еще можно ответить на такой, мягко говоря, наивный вопрос?

Чувствуя, что сморозил глупость, я пытаюсь разъяснить:

— Край земли…

Еще более прищурясь, Мулин смотрит на меня иронически. Но вместо ответа, повысив голос, окликает:

— Жильцов!

Тот, что сидит у входа в палатку, повертывает голову.

— Расскажи-ка ты, Жильцов, как путешествовал, — добродушно говорит Мулин. Повернувшись ко мне, разъясняет: — В Грозный он ездил.

Ухмыльнувшись, Жильцов откладывает в сторону провода и ножик. Загорелое морщинистое лицо его собирается в лукавые складки. Он, судя по всему, не прочь поддержать разговор, хотя в этом разговоре роль его далеко не героическая. Он улыбается. Мулин тоже в улыбке. Два пожилых человека переглядываются совсем по-ребячьи и хохочут — весело и заливисто.

Хлопая себя по колену, Жильцов говорит:

— Да ну, надоело уж. И ничего смешного тут нет.

— А ты расскажи, Федор Кузьмич, — повторяет Мулин. — Ты расскажи, чего тебе…

Но Жильцов начинает не сразу. Продолжая раздумчиво улыбаться своим воспоминаниям и своим мыслям, Жильцов все еще нехотя повторяет:

— Ну чего тут — уехал да приехал. Вот и весь сказ.

— Ну, ну, — говорит Мулин поощрительно.

— Да вот так…

Я понимаю, что ему, вероятно, осточертело рассказывать эту, по всей вероятности, забавную историю. Для него она уже не забавна. Но уйти от нее он пока не может.

— Что так? — спрашиваю я. — Не понравилось?

Жильцов отвечает не сразу. Помолчав, убежденно говорит:

— У нас — лучше.

— Чем?

— Ну чем… — Замявшись, он подыскивает убедительные доводы, но, видимо, не находит. — Лучше — да и все. Вы давно сюда приехали? Недавно? Вот то-то и оно. Поживете, поработаете у нас — скажете: правду Жильцов говорил.

Он в раздумье старательно гладит колено, медленно говорит:

— Когда я приехал, Урги совсем не было. Совершенно. Палатки вот так же стояли. Дом сам строил. А вы знаете, как мы Ургу ставили? — вдруг оживляется он. — Приехали осенью. Кругом тайга, ничего нет. Время не ждет. Метели начались. Лес валили и днем и ночью — при луне. Кончился фураж для лошадей, подвозу не было, мы им половину своего хлебного пайка стали скармливать… Человек, оказывается, выносливее… А еще придумали — матрацы, которые осенью сами же сеном набили, их мы распотрошили, сено — лошадям, сами — на голых нарах… Вот так и ставили дом за домом. Потом стали промысла налаживать.

Я монтером работаю, на первых ургинских промыслах много моих электролиний поставлено. Вот так идешь иной раз, посмотришь и вспомнишь: это поставлено в тридцать девятом, это в сорок втором, это в сорок четвертом… Как будто с другом встретился. Подойдешь и невольно к столбу притронешься: гудит!.. А потом, когда стали буровые на электрику переводить, меня направили на буровые.

После паузы Жильцов продолжает:

— Дело-то получилось как? После войны, когда жизнь полегчала, многие по домам поехали. Известно, война многих разметала. Один едет, другой едет. Собираются, упаковываются, расчет берут. Словом, едут. Но я все креплюсь, держусь и с места не двигаюсь. А потом вдруг однажды и думаю: а почему бы и мне не поехать? Чем я хуже других? Известно, всегда кажется, что в другом месте лучше.

— Где нас нету, — вставляет Мулин, закуривая.

— Вот-вот, — соглашается Жильцов. — А надо сказать, что за все четырнадцать лет я ни единого разу не выезжал в отпуск на материк. Ну и потянуло меня. Говорю жене: «Слушай, Настасья Ефимовна, не пора ли нам ехать домой?» Старуха моя отвечает: «Решай, Федор Кузьмич, сам, как надумаешь, так и сделаем». В общем, вижу, старуха моя — «за». Растрясли свое барахлишко и двинулись.

А поехали мы в Грозный. Там я начинал, как говорится, свою трудовую деятельность. И все эти четырнадцать лет, что прожил в Урге, считал Грозный своим домом. Почему-то я полагал, что дом. По привычке, что ли? Или потому, что человеку без родного дома жить невозможно? Только, одним словом, считал, что это Грозный.

А как приехал, пожил, нет, оказывается, не дом. Не хочу сказать про Грозный плохого слова. Город как город, может, даже лучше многих других, чего не знаю. Но у меня-то дело совсем в другом. Тут особая статья.

Вот и живем мы в Грозном. И спрашивается, что еще нужно? Поступил на завод, работаю, специалисты повсюду нужны. Работаю, как и здесь, по седьмому разряду. Заработок приличный. Вдобавок, деньжат мы с собой привезли, купили свинку, курят, огородишко небольшой организовали. Живи да радуйся!

Нет! Понимаете, все не дома! Привык, понимаете, к своей Урге. Вот где, оказывается, дом-то мой. И только там, вдалеке от Урги, как следует, по-настоящему почувствовал это.

Работаю, бывало, а сам нет-нет да и подумаю: «А как там у нас сейчас, в Урге? Что там делается? Небось в одном месте поставили новые вышки, в другом… Кто-то, думаю, их обслуживает, кто-то, думаю, за порядком присматривает…» И такая скука возьмет!

Ходил я и на грозненские промысла, смотрел. Побывал и на том участке, где раньше, работал. Нет, не то… Все не так, как в Урге. Ну, и ходил там — ни друзей, ни приятелей, люди сплошь незнакомые. И я им незнаком. Кто, мол, такой Жильцов? Постороннее лицо. Ровно иностранный турист ходил по промыслу… Все работают, все своим делом заняты, один я как неприкаянный. А здесь меня вся Урга по имени-отчеству называет: «Федор Кузьмич…»

Два года в Грозном