Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

Но на кубинского революционера так и не стал похож. Со своею жиденькой рыжей бородкой он больше смахивал на спившегося деревенского попика, каких любит изображать в спектаклях районная художественная самодеятельность.

Теперь начальник благословлял непогоду и бездорожье, даровавшие ему партнеров. Радость свою он, совсем по-ребячьи, скрывать не умел, и трое трактористов в иные моменты смотрели на него как на первейшего и личного своего врага, который сам, своими собственными руками испортил им погоду… Они беспощадно резались в карты при жиденьком свете мигающей керосиновой лампы. Аккумуляторы надо было беречь для рации.

А ранним утром они выходили на побережье и тоскливо смотрели на противоположную сторону залива, такую близкую и такую недоступную. Рядом с ними ходил начальник базы, хрустя по снегу тонкими хромовыми сапожками, и бодрым голосом успокаивал:

— Ну, что вам? По рации примем погоду. И команду примем, когда переправляться. Радиосвязью мы обеспечим. Запросто! Перекинемся еще по единой?

На него злейшим образом замахивались:

— Отзынь!

Начальник удивленно пожимал узкими плечами, на всякий случай отходил на безопасное расстояние и принимался за дрессировку пса — рыжего, разъевшегося на горбуше и нерпе и под стать хозяину нескладного. Пес от рождения носил кличку Тузик. Веяния космического времени натолкнули хозяина на мысль приклеить ему новую кличку: Стрелка. Иногда, забывшись, он звал кобеля Белкой. С одинаковым рвением и охотой пес отзывался на все клички. Пес любил дрессировку: по сигналу он мягко валился на жирную спину и, угодливо виляя толстым хвостом, ждал, когда хозяин бросит ему кусок сахару.

Трактористы насупленно молчали и смотрели на тот, на дымчатый, берег. Залив лежал прикрытый тонким ледком. По скользкому блестящему льду призрачными волнами перекатывалась снежная крупка. Самое обидное было то, что до Первомайки рукой подать: каких-то два десятка километров. А Первомайка по рации требовала: «Печеного хлеба и горючего для дизелей! Хлеба и горючего! Хлеба и горючего!»

Зима в тот год задержалась дольше обычного. То начинал валить мокрый снег, от которого и на душе становилось слякотно. То подмораживало, но не слишком. То со стороны моря принимался дуть влажный муссон, а потом с тяжелых, низких туч круто заносило снежной крупой, которая смерзалась на поверхности раскисших дорог тонкой коростой. Поздняя осень в этих местах вообще капризна, она ничуть не лучше ранней весны, которая также не спешит утвердиться на этой забытой богом (но не людьми) земле.

Дороги, те самые, через которые, как через капилляры в теле человека, идет питание так называемых точек, эти таежные дороги развезло, как развозит только осенью. А заморозками сковывало медленно, неохотно и ненадолго. Сегодня дорога проезжая, а завтра, глядишь, опять глиняно-песчаное месиво. Нужны были морозы — хорошие, крепкие. Морозы сковывают всякие дороги.

Связь с нефтеразведками расстроилась и только постепенно вместе с похолоданием стала кое-как налаживаться. Наладилась в конце концов со всеми, кроме одной, Первомайской. Дорога на эту разведку пролегала через залив — других путей пока не было.

Когда в море слышится сигнал бедствия, все корабли стремятся на выручку. Но то — корабли. А здесь — суша. Более того, суша на этом берегу и суша на том берегу. А между этими двумя сушами тонкий ледок, который прикрывает морскую пучину. Не такой страшной глубины пучина, но вполне достаточная, чтобы заглотить человека и его машину.

У всех в памяти был прошлогодний случай на Лапшинке, в то время безымянной речушке, когда вот так же хрустнул лед под трактором, рухнула новенькая восьмидесятисильная сверкающая свежей краской машина, взлетели брызги льда и воды, тракторист Лапшин в последний момент спрыгнул на кромку, распластался по льду и выполз, а безымянная речушка получила таким образом свое название, которое так и закрепилось на всех геологических картах: Лапшинка.

Но кому охота ставить на карту свою жизнь ради одного названия? Тем более что название этот залив имел такое же, как и нефтеразведка: Первомайский.

Их было трое, застрявших на перевалочной базе трактористов. Самым беспокойным и нетерпеливым был среди них Рафик Шапиро. Рафик чем-то походил на бородатого начальника базы. Он тоже был романтик. Именно романтика погнала его из Харькова сюда, на край света. Он разругался в семье напропалую, презрел институт, завербовался, прошел курсы и вот уже полгода водил трактор. Он зарабатывал пока что немного, но из принципиальных соображений ежемесячно делал родителям денежный перевод. Кроме курсов и десятилетки, за плечами Рафика ничего не было. Все было только впереди.

Рафик горячился, по десять раз на дню проверял исправность своего трактора и чуть не плакал, глядя на тот берег. Единственное, что утешало его, — физическая закалка. Он каждое утро до пояса натирался снегом — делал то, чего был лишен в комфортабельной харьковской квартире.

Со злостью ероша свои лохматые курчавые волосы и пылая большими глазами, он вопрошал Пахарева:

— Ты коммунист?

Пахарев добродушно посмеивался:

— Партийный…

— Ты коммунист, — констатировал как факт Рафик. — А коль скоро так, то и обязан быть впереди. Не ждать у моря погоды, в прямом и переносном смысле. Это про коммунистов говорят: идущие впереди. Сколько можно ждать? Как, Курдюмов?

Курдюмов, третий тракторист, молчал. Но всем своим видом он ясно давал понять, что он, Курдюмов, согласен и как решат они, Пахарев и Рафик, так и будет, он присоединится к любому решению.

— Ты Карла Маркса читал? — допрашивал Рафик Пахарева.

Пахарев посмеивался:

— Читал…

— Что такое свобода, знаешь?

— Ну, знаю, — отвечал Пахарев.

— Свобода есть осознанная необходимость, — кричал Рафик. — Ты это понимаешь?

— Понимаю, — соглашался Пахарев.

— Так и героизм, — заключал Рафик. — Понимаешь? Героизм тоже есть осознанная необходимость. Как, Курдюмов?

Курдюмов молчал. Но по его виду можно было понять, что он согласен и что героизм есть осознанная необходимость.

— Так в чем же дело? — восклицал Рафик.

Он обводил пламенным своим взором лица товарищей, задерживался на реденькой бородке начальника. Тот неопределенно предлагал:

— Может, перекинемся?.. А вечером по рации запросим…

Рафик яростно сплевывал и бормотал:

— Эх, Лапшина бы сюда!

Пахарев посмеивался. Он хорошо знал Лапшина. Лапшин был совсем не такой, каким рисовался разгоряченному воображению Рафика. Но что делать, если человеку охота видеть в другом то, чего в нем нету, и этот другой мнится ему героем? А ведь все проще, все в жизни куда проще!

— Пустите меня, — прижав к сердцу руку с грязными ногтями, умолял Рафик. — Ведь кто-то должен быть первым!.. Пустите, а то втихаря переправлюсь!

Курдюмов молчал, но Пахарев, перестав улыбаться, сказал тихо и внушительно:

— Утонешь — лучше домой не заявляйся! Со мной будешь иметь дело. Понимаешь? — И ушел на залив, бросив: — Тоже мне Карл Маркс нашелся!

Наконец Пахарев решился. Кому-то надо быть первым.