Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

— Погоди, Чудинов, — говорит Мальцев, опуская на нос очки.

Плечи у Мальцева квадратные, голова на массивной шее. Когда ему надо обернуться, он поворачивается всем корпусом. Лицо задублено ветрами и морозами, вокруг голубоватых глаз с нависшими выцветшими бровями — лучики мелких морщинок. Очки в тонкой металлической оправе он надевает лишь в конторе да на собраниях, когда надо что-либо прочесть. Вот и сейчас он сидит, слегка наклонив голову, и поверх очков смотрит на Чудинова.

— Где в уставе записано, сколько надо ходить «чистеньким»? Верно, партийный документ — не обычный документ. Это честь коммуниста. И он ни при каких условиях не должен попуститься этим документом. Но товарищ Пахарев искупил свою вину. Выговор с него снят. Сейчас он подал заявление о приеме в партию. Это заявление мы обязаны обсудить. И сейчас от нас зависит — какое принять решение.

Чудинов делает движение, словно что-то хочет сказать, но пока не говорит. Руку поднимает высокий, плечистый начальник гаража.

— Я Пахареву дал рекомендацию. И вообще как непосредственный начальник должен по штату дать характеристику. Так вот, что можно сказать о Пахареве? Только хорошее. У кого выше всех процент выполнения? У Пахарева. Подогрев воды в гараже кто надоумил сделать? Опять же Пахарев. Кто постоянно получает премии за экономию горючего? Он… Да что там за примерами далеко ходить… Как он сегодняшний день работал? Откровенно говорю: на славу. Лес возил из массива. Сделал четыре ходка, остальные только по три успели сделать.

— А помните, Федор Терентьевич, тот случай… ну с Антиповым и Скачковым? — спрашивает с места механик. И, обращаясь к собранию, поясняет: — Антипов и Скачков как-то вечерком принялись раскулачивать трактор… Ну, тот самый, что в капитальный тащить надо, в самом конце двора стоит… Магнето снять хотели. У Скачкова, дескать, забарахлило… Ну, Пахарев увидал их и припер. На машину, говорит, руку поднимаете?

— Вам слово дать? — спрашивает Ольга Макаровна смолкшего было механика.

— Зачем? У меня все…

— Разрешите? — деликатно спрашивает старший электрик нефтеразведки. Получив согласие, он выдвигает вперед себя стул, на котором сидел, и кладет руку на его спинку. — Я только два слова…

Собрание настораживается: все знают эти «два слова». Электрик считает себя не лишенным дара красноречия. Слова он нанизывает словно на ниточку — одно к одному. За спинкой стула он чувствует себя уютно, как на трибуне. Каждое особо важное слово он подкрепляет, поднимая ладонь со скрюченными пальцами, будто в ладони у него — массивный шар, а потом снова бросает руку на спинку стула.

В середине его речи начинается покашливание.

— Ближе к делу, — напоминает Ольга Макаровна.

Электрик круто меняет курс и сообщает о том, как товарищ Пахарев применил новый способ вытягивания столбов старой временной электролинии при помощи троса и трактора. О, это очень просто: перекинутый через стрелу трос, натягиваемый трактором, выдергивал столб из грунта, как простой гвоздь…

Выступают еще. Достойный человек.

— Теперь позвольте мне, — обращается к собранию Ольга Макаровна.

Пахарев поднимает голову. До сих пор, пока говорили другие, он сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Только побелевшие костяшки рук, которыми он стиснул лежащею на коленях шапку, выдавали его волнение. Теперь он встрепенулся и смотрит на Ольгу Макаровну. Доброго он от нее не ждет. Ему хорошо известен острый ее язычок. Но все-таки к нему, к Пахареву, она относилась чуточку не так, как к другим. Маленькую чуточку… Особенно он заметил это в тот день, когда она сопровождала его в поездке на перевалочную базу и они рядышком сидели всю дорогу на водительском месте, касаясь плечом плеча. Ухабистая дорога кидала трактор, и оба они после каждого толчка незаметно отодвигались друг от друга…

— Здесь говорили о том, что коммунист иногда забывает о том, что он коммунист. Приводили пример: Пахарев. Он утерял, в минуту такого забытья, партийный документ. А я скажу, что это было с ним не раз. Да, книжечку он утерял только однажды. А сколько раз он забывал про нее? Ты не знаешь, Пахарев? Я тебе напомню. В сентябре пошел на охоту на вечерний лет уток, а в тот вечер тебе надо было проводить беседу в молодежном общежитии. Забыл о книжечке? Забыл. На той неделе в город ехать собрался, с тобой хотели пакет в райком отправить, ты уехал, не взял. Забыл? И потом эти самые полтораста — ведь это тоже не случайность. Все это, конечно, мелочи. Но ведь и мелочи важны в таком деле.

Она делает паузу и спрашивает:

— Еще есть желающие? Нету? Вы, товарищ Калинкин?

Секретарь партбюро встает, отложив карандаш. Все, и он в том числе, знают, что ему по штату надо «подводить итоги». Так положено. Ну а если по-человечески? Калинкин молча улыбается своей будто виноватой и детской улыбкой. Прищурив острые глаза, он долго и пристально смотрит на Пахарева и словно в раздумье произносит:

— Вот так-то, брат Пахарев.

И садится к своему карандашу.

— Закругляем? — говорит Ольга Макаровна. — Ты понял, Пахарев, что здесь говорилось?

Тракторист вскакивает, что-то хочет сказать, но только произносит:

— Факт, точно!

Все смеются. Он осматривается, видит вокруг себя требовательные, но доброжелательные лица своих товарищей — Мальцева, Чудинова, своего начальника… всех… даже электрик выглядит приветливо. Ольга Макаровна и та всем лицом улыбается ему, Пахареву. Но вот, снова напустив на себя официальность и торжественность, она бренчит по баллону, хотя в этом нет особой нужды.

В комнате становится совсем тихо. Пахарев сидит, не решаясь оглядеться по сторонам. Он хотел бы сделать вид, будто ничуть не интересуется происходящим. Но это ему не удается. Он только сильнее стискивает свою многострадальную шапку, лежащую на коленях. Плечи его и вовсе каменеют. Он знает, он понимает, что все обойдется добро и ладно, — а все-таки, а вдруг?.. И когда на домишко обрушивается внезапный шквальный удар ветра со снегом, он невольно вздрагивает.

А Ольга Макаровна будто только и ждала этого порыва. Раздельно она говорит:

— Поступило предложение: принять товарища Пахарева в члены партии…

Она делает передышку, бросает на Пахарева ласковый взгляд, видит его радостные, полные надежды глаза. Сама непроизвольно улыбается ему и говорит:

— Приступаем к голосованию!

Первопуток

Они бездельничали долгих шесть дней. Нудными вечерами они до одурения и седьмого пота пили чай, костерили чертову погоду и хлестались в подкидного дурачка, в кинг и шестьдесят шесть.

Страшно доволен создавшимся положением был лишь молоденький начальник перевалочной базы. Начальник называл себя романтиком Севера. Еще летом он от одиночества и скуки принялся отращивать бороду.