Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

Это страшно, поверьте, очень страшно, когда каждая строка, написанная тобою, не нравится тебе самому. Что эта строка невкусна, неуклюжа, деревянна, что она не звучит и не звенит.

А строка должна лететь и звенеть, как стрела.

Потому иногда тяжким гнетом наваливается боязнь белого листа. Боязнь написать не только плохую страничку или даже плохую строчку. Вообще боязнь белого листа.

Тогда все на свете мешает и раздражает. Все, все, все на этом белом свете. Мешает грохот грузовика за окном. Мешает бормотание радио. Мешает лепет собственного разлюбезного ребятенка. Яростно и беспощадно бьет в глаза яркий свет солнца и даже трепет зажженной спички. Невыносим запах жареного лука на постном масле. И вообще всякой ерунды на постном масле.

И усталость. Страшная, свинцовая усталость.

В такие недобрые моменты разное в голову лезет. Например, почему писатели пишут и почему читатели читают? Надо ли? И непременно припомнится то самое мгновение великого страха, полной растерянности и тупой ошеломленности. Припомнится старая большая библиотека. Вспомнится запах древней бумаги и клея. Полумрак нескончаемых комнат. Анфилада. Сосновые стеллажи. Полки и книги. Книги одна к другой. Тишина. Полумрак. Желтые пятнышки лампочек. Неслышные шаги женщин в темных халатах. Стеллажи. Один к другому. Тесно. Вплотную. Книги. Одна к другой. Тесно. Вплотную. Корешок к корешку. Вереницами. Нескончаемыми вереницами. Легионы. Книги зеленые, коричневые, красные, синие. Книги потрепанные и книги нетронутые. Собрания сочинений — и совсем тоненькие, безымянные. В простеньких и грубых переплетах — и затянутые в кожу, и закованные в золото. Тронутые и нетронутые. «Братые» и «небратые». Читаные и нечитаные. С полу до потолка шпалерами. Сосновые стеллажи, заполненные книгами. Один за другим, и все заполненные, — и несть им числа!

И все это было когда-то написано человеческой рукой, обыкновенным пером и чернилами. Написанное когда-то, на заре времен, — и написанное совсем недавно, вчера.

Жутко!

Мудрость веков — что еще к ней добавить можно? И надо ли? Человечество уже все сказало о себе. О человеке, о его деяниях, страданиях, стремлениях, ошибках, поражениях и победах. Что можно сказать о душе человеческой после Сервантеса и Шекспира, Толстого и Чехова? Что еще можно добавить, в самом деле?

Прочь из книгохранилища — на ватных ногах.

И только на улице, в живом потоке, закурив трясущимися руками, можно понемножку прийти в себя. А что, собственно, произошло? Ничего не произошло. Люди писали, люди пишут, люди будут писать. Потому что литература — дело серьезное. Литература — не веселый футбол на праздничном зеленом стадионе, не клюква в сахаре, не килька пряного посола, не валерьянка из аптеки. Вот так. Сапиэнти сат. Работать надо.

И вот потому, когда работа у мастера мчится — усталость бодрая. От письменного стола он поднимается усталый и ублаготворенный. Он поработал. Совесть его чиста. А это здорово, поверьте, быть чистым перед собственной совестью. Потому что, еще повторяю, он наедине с белым листом, и отчитывается сегодня он сам перед собою. Все остальное и порой самое сложное с этой рукописью будет потом, когда она попадет в руки рецензентов, редакторов и издателей. Но это уже дело второстепенное.

А сейчас, с хрустом распрямившись, с такой легкой душой отодвигает он в сторону все эти шелестящие листы — и белые, пока что не тронутые, и все остальные, исписанные и исчерканные, исхлестанные вдоль и поперек.

Что можно сказать о них?

На этих листах, быть может, только что возникла и стала реальностью Беатриче, настолько земная, что готова встретить своего создателя даже за терли невозможными неземными страшными кругами. Быть может, легким шагом прошлась прекраснейшая солнца Лаура. А может получиться, что насквозь выдуманный, такой нескладный, смешной и добрый рыцарь из Ламанчи вдруг и сам выдумает в своем воспаленном воображении бессмертную Дульцинею. Или на этих листочках может возникнуть Босфорский мерцающий пролив, равный которому можно увидеть лишь разве что в глазах любимой женщины. Или же в ялтинскую насморочную зиму придумать себе на почтовых листиках далекую московскую мечту, совсем не такую, какова была она… Все можно на белом листе.

Тем они и хороши. Но что можно сказать о них?

Ничего — кроме того, что на них останется.

Только это. И больше ничего. Больше — ничего.

Какой изумительный мир

Принято считать, что самое интересное в жизни писателя — его книги. В известной степени это действительно так. Но ведь и книги бывают разные, и жизни писательские бывают разные.

Александр Николаевич — непоседа. Ну кто, в самом деле, заставлял его исколесить и пешком исходить вдоль и поперек весь наш Урал? Кто принудил его лютой зимней порой забраться в самые дебри пермяцкой пармы? Кто заставлял его, пожилого человека, двинуться в степные просторы Казахстана, с геологами, — к не один раз, а пять лет подряд?

А никто. Сам. Иначе он не может. Он легок на подъем. Чуть что — он уже, слышно, махнул в свое милое сердцу Ильинское, или в Очер, или в Кизел. Мало ли куда. Урал наш велик и прекрасен, Прикамье широко и раздольно, и за каждым увалом так и сулит таинственное и неведомое.

Завидки берут при одном только перечислении озер и рек, на берегах которых он побывал. Первой, разумеется, надо назвать нашу Каму. И следом за нею, конечно же, наши прикамские Вишеру и Чусовую, Сылву и Колву, Кутамыш и Вижай, Иньву и…

Да мало ли рек и речек в нашем краю! А затем назвать Ишим и Тобол, Чулым и Омку, Обь, Иртыш, Енисей. Знаменитое озеро Байкал с его самой прозрачной и самой вкусной на свете водой и с его стремительной Ангарой. Озеро Белое в Хакасии, с его плавучими островами. Беспокойное озеро Балтыкуль в Казахстане и озеро Кушмурун, берега которого под ярким солнцем сверкают от белого, словно толченое стекло, песка…

Множество раз доводилось мне бывать с Александром Николаевичем Спешиловым в путешествиях и деловых поездках. Честно признаться, поспеть за ним не так-то просто. У него спорый и ходкий шаг. У него цепкая хватка. У него житейский опыт и природная смекалка. С ним не пропадешь. Он многое умеет. И он многое требует.

Рыбацких историй рассказано великое множество, одна заковыристей другой. Я добавлю еще одну. Моя, разумеется, отличается высокой правдивостью.

Успели мы попасть в тот раз на Сылву к вечерней зорьке. Быстро, с ходу, как и положено серьезным людям, наладили рыболовную снасть и разошлись вдоль берега, облюбовывая местечко по своему вкусу,