Спасибо, друг! - Владимир Александрович Черненко

разумению и собственному опыту. Нас, рыболовов, было трое. Четвертым участником был Санчик, гражданин шести лет. Наша непосредственная задача была простая и совершенно определенная: надергать на ночную «ушку с дымком» что господь бог пошлет.

Однако по каким-то неведомым причинам господь бог был в нетях. Поплавок, не дрогнув и не колыхнувшись, плавно следовал по медленному течению до самого конца лески. Новый заброс — и снова по зеркальной глади безжизненно проплывал мимо.

Вот такая маета.

Закат опускался и густел. Река отсвечивала палевым, лиловым, зеленым и пепельным. Безмолвно колыхались на ней изгибистые отражения ивняков. По тихой воде издалека время от времени доносился то собачий взбрех, то позвякивание одинокого коровьего ботала. Изредка вдали мягко прогрохатывали электрички.

Мы сидели, боясь спугнуть нашу рыбу. Она, как мы полагали, в это время ходила вокруг да около и прицеливалась к наживкам. Но клева не было. Была только тишина.

Стояла тишина. Слышно было, как где-то справа, в своей стороне, что-то сердито бормочет сам себе Александр Николаевич, угрюмо гмыкает и покашливает, хрустит прибрежным песком и гравием.

Но вот и он призатих, хруст и бормотание смолкли. И вот негромкий его призыв: «Санчик!» Приглушенные голоса между ними — и мальчишка наш мчится от Александра Николаевича вдоль берега, ликующий, высоко подняв руку с зажатой в кулачишке сверкающей сорогой, трепещущей и бьющей его хвостом по запястью. И его торжествующий, истинно рыбацкий вопль: «Во какая!»

Первая удача вдохнула надежду в наши изнывающие души. С еще большим, чем прежде, усердием мы с приятелем принялись нахлестывать по воде удочками… А с той стороны то и дело слышалось: «Санчик!» — и ликующий топот по тропинке. А вскорости парень наш вместе с садком вообще переместился к Александру Николаевичу. Мы же напрасно меняли на крючке червя, выбирая наиболее жирных, аппетитных и активных, напрасно, следуя верной рыбачьей примете, смачно поплевывали на наживку перед забросом. Ничто не помогало. Клева не было.

Я принимал это досадное невезение с философической стойкостью. Мой рыболовный опыт застрял где-то на далеком моем детстве. И относился он по преимуществу к пескариному племени, которое, как известно, согласно клевать и на голый крючок.

Но наш приятель-поэт невезение свое принимал близко к сердцу и переживал всерьез. С отвращением курил он одну папиросу за другой и со злостью отшвыривал окурки. Он первый и поднялся. Сматывая удочки и стараясь хоть внешне выглядеть равнодушным и спокойным, он проговорил: «Пора. Темно. Поплавка не видно».

Что могли мы противопоставить тому великолепию, которое открылось нашим глазам и трепетало в сетчатом садке? В общий котел мы смогли добавить лишь две-три жалкие рыбешки. Нам было совестно перед мастером и стыдно перед мальчишкой. А шестилетний наш партнер, весело потряхивая уловом, путем несложных логических умозаключений вынес совершенно безапелляционное определение:

— Лучший на свете рыбак — дядя Саша.

Что нам в ту минуту было возразить на это?

Конфузливо и в то же время с лукавой хитринкой мастер протирал очки. Близоруко щурясь и похмыкивая, как бы между прочим проговорил:

— А я тут, ребята, один омуток нашшупал…

А дальше подступили заботы об ухе. Руководство этим делом, как и вообще всей нашей экспедицией, Александр Николаевич незаметно и в то же время решительно заграбастал в свои руки. Незамедлительно он распорядился, кому чем заниматься. И работа у нас закипела.

Сам же Александр Николаевич принялся устраивать костер. В рюкзаке его, человека запасливого и предусмотрительного, конечно же оказался походный топорик. Из валежин были вырублены рогульки, вколочены на месте чьего-то прежнего пепелища, прилажена перекладина. Под нее уложены лапки пожелтевшей хвои, на них легли колечки бересты, на бересту стояком устроены мелкие хворостинки и щепочки, сверху чуть придавлены веточками покрупнее и потолще. Одна лишь вспышка одной-единственной спички — и вот уже потянулся несмелый язычок пламени по хвое, по бересте, лизнул щепочки и ветки, потянулся сизый дымок. Огонек разрастался и веселел с каждым мгновением, ширился, рос, потрескивал, перебегал с ветки на ветку. А затем затрепетал, загудел весело и деловито — только знай подбрасывай из-под тюкающего топорика жадные к огню дровишки.

И сразу окрест будто сгустилась тьма, мягко опустилась и окутала нашу стоянку. Мы оказались словно бы в самой середине светового колеблющегося оранжевого круга, над которым таинственным шатром нависли темнота и тишина. И только внизу, под песчаным склоном, поблескивала от нашего костра тяжелая, медленная, словно маслянистая текучая вода.

На живой огонь всегда заманчиво смотреть. Смотришь на него — и наполняет тебя внутреннее трепетание и в то же время спокойная умиротворенность. Можно смотреть долго, не отрываясь, на этот живой огонь. А он то причудливо изогнется, то приникнет от еле ощутимого движения воздуха, то свирепо взметнется ввысь. И непрестанно меняется, принимает все новые и новые фантастические очертания, потому, наверно, и тянет так человека к костру.

Мальчишка наш смотрел на огонь зачарованно. Быть может, это был первый в его жизни костер. Пристроился на камушек, подпер кулаками голову, притих и смотрел неотрывно — мечтательно и задумчиво. И так же задумчиво он вынес следующее свое определение:

— Лучший на свете костерщик — дядя Саша.

Мы промолчали. Что могли мы сказать на это? Мы, подмастерья, занимались ведь только черной работой. Мы делали только заготовку, только подмалевку, так сказать, общей картины, а самые главные мазки, самые из них важные, бросал на холст своей уверенной рукою мастер.

В удивительном рюкзаке Александра Николаевича нашелся, конечно же, «общий котел», укладисто заполненный всяческими нужными предметами. Нашлось несколько картофелин, и лучок, и пакет с лавровым листом, коробочки с перцем, с солью. Нашлась алюминиевая миска, появилась деревянная ложка (не в пример нашим, металлическим), большой нож с защелкой… Словом, в этом рюкзаке оказалось все, что было необходимо. Он казался бездонным. Мальчишка с любопытством, удивлением и восхищением прослеживал за движением каждого предмета, извлекаемого из этого волшебного мешка, — и как все это ловко и споро шло в дело.

А потом, когда он до предела насытился ухой, ароматной и действительно припахивающей дымком, отвадился и со вздохом сказал:

— Лучший варитель ухи — дядя Саша.

Мы молча согласились. В самом деле, уха была отменная. Она была сварена, так сказать, профессионально. Александр же Николаевич, блеснув в свете костра очками, с интересом и хитринкой спросил мальчугана:

— А ты, тезка, много ль на своем веку ухи похлебал?

— Много, дядя Саша. Пять раз. — Подумал и добавил: — А может, и шесть.

— Значит, сегодняшняя, считай, седьмая. Хорошее число.

— А чем хорошее число семь?

— Это, брат ты мой, долгий разговор. А у тебя, гляди, глаза слипаются. Погоди, сейчас мы тебе постель изладим.

Рыбаку