Наследник пепельного клана - Андрей Любимов

Сестра Дмитрия. Дочь Игоря Ратского. Отличный набор для бессонницы.

Вера подошла ближе, пока остальные перестраивали контуры.

— Выдержите? — спросила она негромко.

— Уже начал, значит, придётся.

— Это не ответ.

— Это мой лучший на сегодня.

Она не отвела глаз.

— У вас дрожит правая кисть.

— Заметно?

— Мне — да.

— Не всем?

— Остальные заняты тем, чтобы решить, вы оружие или проблема. Такие люди редко видят простые вещи.

— А вы?

— А я пока не определилась, — сказала Вера и тут же, не дав ему ответить, добавила: — Но если вас попытаются увести в изоляционный блок как опасный аспект, я начну спорить раньше, чем вы успеете.

— Очень обнадёживает.

— Это не обнадёживание. Это предупреждение.

Полковник вернулся к ним уже с новым человеком.

Высокий, худой, в чёрном мундире без академических знаков. Только имперская петлица и узкая серебряная полоса на манжете. Лицо такое, будто оно всю жизнь прожило между лампами допросных и серыми бумагами. Волосы светлые, почти выцветшие. Глаза бесцветные до раздражения.

Не преподаватель.

Не куратор.

Спецслужба.

Империя, как обычно, нюхала быстрее всех.

— Советник внутреннего надзора Троицкий, — представил его полковник. — С этого момента всё, что будет сказано о вашем аспекте, считается официально зафиксированным.

— Как приятно, — сказал Алексей. — Я не успел соскучиться по государству.

Троицкий посмотрел на него без всякой реакции.

— А государство по вам и не скучало, господин Пепельный. Оно просто не любит, когда в его контурах появляются редкие формы разрушения без сопровождения.

— Звучит почти поэтично.

— Я не пишу стихов.

— Это заметно.

Женщина из правового отдела быстро записала что-то в книжку.

Троицкий перевёл взгляд на изуродованный край рукава Елены, который уже лежал на отдельном подносе под защитным куполом.

— Подтверждён мгновенный следовой износ органического носителя с переходом на материальную оболочку, — произнёс он. — Контактная форма. Неполная. Без глубокой фиксации. Хорошо.

— Что именно «хорошо»? — спросил Алексей.

Троицкий посмотрел на него.

— То, что вы пока ещё сами не понимаете, чем именно владеете. Иначе всё было бы хуже.

Это уже было неприятнее.

Потому что сказано без угрозы. С холодной профессиональной оценкой. А люди, которые умеют так говорить, редко ошибаются в цене опасных вещей.

— Объясните, — сказал Алексей.

— Не здесь, — резко вмешался полковник.

— Именно здесь, — тихо возразил магистр контуров. — Пока у него в голове ещё не успели родиться глупости вроде романтики редкого дара.

Троицкий чуть склонил голову, признавая право на реплику, и всё же заговорил:

— Пепельные линии в позднем виде всегда считались сложными, но терпимыми. Следы горения. Скрытая память материи. Работа с остатками. Это неприятно, но управляемо. Однако существует и старый аспект, который долгое время даже не называли вслух в открытых записях. Аспект сухого убывания.

Воздух внутри сетки словно похолодел.

Магистр контуров закрыл глаза на секунду, будто услышал не термин, а старую рану.

— Военный протокол, — сказал он.

— Предвоенный, — уточнил Троицкий. — И именно потому особенно дурной. Он возник ещё до унификации имперских ограничений, во времена, когда аристократические линии пытались придумать, как ломать не крепости, а людей, сидящих в контурах. Не убить сразу. Не взорвать. Не сжечь. А ускорить распад связей — ткани, артефакта, памяти, магистрального узла, самого времени удержания формы. Позже эту категорию запретили почти целиком.

— Почти? — спросил Алексей.

— Потому что полностью запрещать наследственную линию нельзя, если она уже существует. Её можно лишь связать режимами допуска, наблюдения и применения.

Вера стояла неподвижно, но Алексей видел, как побелели её пальцы на портфеле.

— Вы хотите сказать, — медленно произнесла она, — что его дар связан с древним боевым протоколом?

— Я хочу сказать, — ответил Троицкий, — что если сегодняшний выброс действительно был не случайным побочным эффектом, а зародышем сухого убывания, то речь идёт уже не просто о неудобной линии. Речь идёт о протоколе, который в своё время едва не сжёг стране собственные магистрали.

Тишина стала совсем другой.

Не академической. Не человеческой.

Имперской.

Такой, в которой имя опасности уже произнесено, а дальше люди начинают мысленно расставлять вокруг тебя не мебель, а оцепление.

Алексей почувствовал, как где-то глубоко, под всей усталостью и болью, шевельнулось холодное раздражение.

— «Едва не сжёг стране магистрали» — это обычно та часть истории, которую рассказывают без деталей, чтобы страшнее звучало, — сказал он.

Троицкий даже не моргнул.

— Вам нужны детали? Хорошо. В конце войны западных контуров один из родов старой пепельной ветви попытался применить этот аспект на узле связки полевых башен. Протокол должен был высушить вражеское сопряжение. Вместо этого пошла цепная деградация: кондуиты, подпитка, временные удержания, человеческие операторы. За трое суток легли шесть линий, два города жили без защиты, а потом начались пожары, потому что резервы подавали не туда и не тем. С тех пор Империя относится к таким вещам без юмора.

— Империя вообще редко смешна, — сказал Алексей.

— И правильно делает, — отрезала женщина из правового отдела.

Полковник сложил руки за спиной.

— Итак. Вопрос стоит просто. Мы либо фиксируем зародыш запрещённого военного аспекта и передаём вас в имперский контроль под наблюдение надзора, либо Академия оставляет вас внутри своего контура на условном допуске, но тогда условия будут жёстче стандартных. Очень жёстче.

— А третий вариант? — спросил Алексей.

Полковник посмотрел на него так, как смотрят взрослые на ребёнка, который уточняет, нельзя ли пережить падение с крыши красиво.

— Третий вариант — вы сейчас пытаетесь уйти, и тогда вас берут уже не мы.

— Красиво. Значит, всё-таки клетка.

— Вы называете это как хотите. Я называю это управляемым риском.

Магистр контуров вмешался тихо, но так, что его услышали все:

— Я бы оставил его здесь.

Женщина из правового отдела резко повернулась к нему.

— На каком основании?

— На профессиональном, — ответил магистр. — Он сорвался от боли и близкого контакта. Не было целенаправленного протокола. Не было развёртки. Не было попытки закрепить распад. Он даже не понял, что именно сделал. Это опасно, да. Но это ещё не пользователь. Это носитель на пороге.

Троицкий посмотрел на магистра с ленивым интересом.

— Вы любите трудные случаи?

— Я люблю случаи, которые не стоит сразу отдавать людям вроде вас.

— Очаровательно.

Полковник молчал несколько секунд.

Потом сказал:

— Условный допуск остаётся в силе. Но с изменениями. Господин Пепельный, с этого момента вы прикрепляетесь к режиму внутреннего наблюдения Академии. Отдельный сектор проживания. Ограничение на самостоятельный доступ к тренировочным блокам, библиотечному архиву, арсеналу и внешним контактам. Любой контакт с печатью сопряжения — только под контролем. Любое применение дара — только в присутствии допущенного наставника или магистра. О каждом приступе, отклонении, следовом эффекте или срыве вы