Ловелас. Том 5 - Илья Взоров

— Билл. Уйди из кабины.

— Мистер Хьюз?

— Уйди из кабины. Иди к гостям. Я сяду сам и посажу самолет.

— Мистер Хьюз. Это машина под моим пилотированием! Есть же в конце концов правила Управление гражданской авиации!

— Говард, право дело! — я повернулся к Хьюзу — Задержка в полдня это такая ерунда!

— Это мой самолёт, Кит! Я его купил. Я его обслуживаю. Я нанял Билла. У меня даже налет больше, чем у него. Поэтом я тут все решаю!

Руни стоял ещё пять секунд. Я наблюдал за ним, как он играет желваками, как у человека, который удерживает себя от того, чтобы сказать что-то, после чего возврата не будет. Потом он медленно поднял правую руку к фуражке. Отдал честь.

— Слушаюсь, мистер Хьюз. Я буду в салоне с гостями. Если передумаете…

— Не передумаю, Билл.

— Знаю, мистер Хьюз. Удачи с посадкой. Я буду молиться!

Руни развернулся, прошёл мимо меня в сторону салона, задернул шторку.

Хьюз поднялся со своего места. Поправил пиджак. Прошёл в кабину. Дверь он закрывать не стал и я увидел, что он занял место первого пилота.

Я же сжимал и разжимал кулаки, не зная, что делать. Допустим, вместе с Хэнком мы скрутим Хьюза. Билл вернется за штурвал, полетит на запасной аэродром… И Говард мне потом этого позора никогда не простит. Зато я буду живым. И зайки. И Хефнер…

Минуту смотрел в иллюминатор. За мокрым стеклом — серо-стальная мгла, в которой угадывались полосы дождя, идущие косыми струями справа налево.

Голос второго пилота из кабины донёсся через переборку приглушённо, неразборчиво. Потом голос Хьюза — резкий, командный, тоже неразборчивый. Самолёт чуть качнулся на правое крыло, двигатели изменили звук — стали гудеть на четверть тоном выше.

Я медленно поднялся со своего кресла и подошёл к двери в кабину, остановился в проёме и посмотрел внутрь.

Хьюз сидел в левом кресле, в наушниках с микрофоном, руки на штурвале, ноги на педалях. Лицо — спокойное, сосредоточенное, без следа меланхолии последних двух дней. Морщины у глаз чуть глубже обычного. Перед ним — приборная панель «Конвэйр-240» с её десятками стрелок, индикаторов, переключателей. Второй пилот — молодой парень лет тридцати — сидел в правом кресле, тоже в наушниках, и читал чек-лист по карте. Бортинженер за их спинами, сидя в своём боковом отсеке, монотонно проговаривал параметры двигателей. При этом он сверлил взглядом спину Говарда с такой ненавистью… И страхом!

Я смотрел на работу Хьюза. И не мог не отметить — он действительно знал, что делает. Руки на штурвале лежали без лишней силы, он парировал все порывы ветра, уверенно вел по глиссаде. Не дилетант. Профессионал. Который, к сожалению, сейчас профессионально занимается нарушением правил и ставит нашу жизнь в опасность.

И тут — у меня в голове, память выдернула совершенно конкретное воспоминание.

Десятое апреля две тысячи десятого года. Аэропорт Смоленск-Северный. Туман сто метров. На борту правительственного «Ту-154» — президент Польши Лех Качиньский, его жена, девяносто шесть высших чиновников польского государства, командование армии, общественные деятели. Опытный капитан, но условия посадки — категорически нелётные. Сильный туман. Российские диспетчеры предлагают уход на запасной — Минск или Витебск. И вот тут — командование польского борта, в лице кого-то из старших чиновников, даёт капитану понять, что у них в Смоленске назначена встреча с президентом, опаздывать на которую недопустимо, и что садиться нужно во чтобы то ни стало.

Капитан, под этим давлением, делает четыре захода. На четвёртом разбивается. Гибнут все девяносто шесть человек на борту. Польша теряет за один день одну треть своей политической и военной элиты.

Главный вывод всех расследований был один и тот же — давление пассажира высшего ранга на капитана воздушного судна в условиях, в которых посадка превышает допустимые параметры, есть прямая причина авиакатастрофы.

И вот сейчас, на «Конвэйре-240», в зимнем шторме над Лос-Анджелесом, мы практически повторяли ту же самую польскую ситуацию. С небольшим отличием: у нас «Качиньский» сам сел за штурвал. И это не делает ситуацию лучше.

И — впервые с момента моего перемещения сюда, в это время— я серьёзно подумал, что могу сейчас умереть. И все, шоу закончится.

Я стоял и думал.

Что будет, если мы сейчас разобьёмся? «Ловелас», продюсерская компания, лейбл, доля в клубах и поместье — все попадет в руки фанатичной мамашки Миллеров и ее бухающего муженька. Все пойдет прахом.

Если приземлимся, надо обязательно написать завещание. И отписать все Китти. Тем более если у нас будет общий ребенок. «Ловелас» при ней выживет сто процентов. Февральский номер сдан, третий в подготовке, четвёртый запланирован. Тираж летит в небо, моделей нафоткали на обложку и разворот до осени включительно. Есть провокационные, вроде темнокожей Камиллы, девушки из гетто. Всегда можно нажать на газ, если продажи начнут стагнировать. А там осенью Берни подсуетится… Рекламодатели контрактованы на квартал вперёд. Журнал растет и приносит кучу денег.

Да и остальные направления бизнеса тоже взлетят. Там просто рынок будет такой, что воткни палку в землю, все прет вверх.

Поместье в Холмби-Хиллз — оформлено на «LV Corp.». Оно просто перейдёт по наследству. Без меня в нём не будет вечеринок с зайками. Просто большой пустой особняк, в котором будут жить Китти с ребенком. Скучно, но безопасно и стабильно.

«Рок-н-ролл Экспресс». Скорее всего, взлетит даже раньше и сильнее. Литл Ричард, Чак Берри…. Может, через год лейбл уже выйдет на национальный уровень.

Насчет продюсерской компании я тоже был уверен. Если в фильмах будет сниматься Мэрилин, то кинокартины ждет безусловный кассовый успех. Я был в нем уверен, даже и без Монро. Уж очень необычные жанры, передовые и отвечающие чаяниям общества.

«Хьюз Ньюс» без меня очевидно рассыплется. Без Говарда и меня банкиры не полезут в рейдерский захват или схема будет другая. Может быть, и Хёрст-младший в результате отобьется.

Додумать мне не дала Линда. Стюардесс подошла ко мне, встала рядом.

Через приоткрытую дверь кабины было видно, как приборная панель полыхает тревожным калейдоскопом багровых и зеленых огней. Говард Хьюз мертвой хваткой вцепился в штурвал, его костяшки побелели, а шея напряглась так, что казалось, жилы вот-вот лопнут. Бортмеханик лихорадочно щелкал тумблерами, перекрикивая завывание ветра за обшивкой нашего «Конвэйра».

Самолет швыряло из стороны в сторону, словно щепку в водовороте. Мы попали в самый эпицентр грозового фронта. Линда стояла чуть впереди