Оливковая ветка - Александр Михайлович Стесин

«Нет, я, конечно, не против евреев, но Фазиль! Искандер! У меня же на полке его трехтомник стоит! И тут я узнаю такое…» Я мечтал уйти от этой беседы на кухню, где я мог бы пригодиться в качестве поваренка и выведать рецепты национальных блюд. Но уйти никак было нельзя.

Блюда же оказались феноменально вкусными. Гедлибже – курица, тушенная в сметанно-луковом соусе с паприкой и адыгейской солью, а к ней – густая каша из смеси пшенной крупы и манки. Джешлибже – адыгский аналог грузинского лобио, сытная каша из толченой фасоли с жареным луком, сметаной и брынзой, приправленная паприкой и чабрецом. Отец Жанны уверял, что это еще и очень полезно и, в сущности, диетический продукт, но что-то уж слишком было вкусно, чтобы это могло быть полезным и диетическим. Лягур – вяленое мясо, что-то вроде бастурмы, припущенное в соусе щипс, который, кажется, и считается главным блюдом адыгов. Этого щипса существует множество разновидностей, но базовые компоненты – мясной бульон, мука, жареный лук, паприка, чабрец, адыгейская соль. Совпадает ли все это с кухней черкесской диаспоры? В эмиграции меняется все, в том числе и кухня. Вот и гедлибже постепенно превратилось в популярное в Турции блюдо «курица по-черкесски». В отличие от исходного рецепта в турецком варианте курица сначала варится, затем охлаждается и перетирается с соусом, состоящим из грецких орехов, лимона, йогурта, паприки, жареного лука и куриного бульона. Получается холодная закуска – прекрасная, но похожая скорее на сациви, чем на традиционное гедлибже.

Если бы не навязчивое гостеприимство патриарха и его дурацкая болтовня, я бы мог узнать о черкесской кухне гораздо больше, а главное – мог бы пообщаться с Жанной. Но никакого общения не получилось. Возможно, в том и состоял хитроумный план ее отца, который вместо того, чтобы спустить нежеланного ухажера с лестницы, решил вымотать его антисемитскими байками, проявляя при этом обязательное гостеприимство, предписанное адыгским этикетом. Как знать. Во всяком случае, больше в гости я к ним не приходил. А через год окончил университет, уехал во Францию и с тех пор ни разу не видел ни Аслана, ни Жанну. Много лет спустя она нашла меня в соцсетях, и мы обменялись несколькими письмами. Она писала в слегка канцелярском стиле, который в юности не был ей свойствен, что состоит в счастливом браке (вместо «мужа» – неизменное слово «супруг») и растит дочь, а вот с карьерой не получилось: она всегда хотела заниматься международными отношениями, но потом у нее обнаружилась серьезная аутоиммунная болезнь, и ей пришлось уйти из магистратуры. «Так что теперь я – домохозяйка. Гедлибже готовлю. Помнишь мое гедлибже?» Как не помнить.

Все, кроме кебаба

– Мы-то все мечтаем, что наш баба откроет собственный ресторан, – говорит Минна. – Он давно мог бы это сделать, если б не его босс. Это очень плохой человек, он все время ставит нам палки в колеса. Нашему бабе всегда не везет на боссов. Мы потому из Афганистана уехали. Там бабу преследовал бывший босс, ему не нравилось, что баба решил сам делать бизнес. И здесь, в Америке, все то же самое.

Говоря это, Минна бросает вопросительные взгляды на отца. Тот сначала кивает, но затем отворачивается, смотрит в пол и наконец раздраженно пожимает плечами:

– Все не так, как она говорит, доктор. Мы просто волнуемся за ее здоровье. А с рестораном разберемся. Тут на Лонг-Айленде у каждого афганца своя кебабная. Сколько афганцев, столько кебабных. И у нас будет, это вопрос времени.

У пятнадцатилетней Минны – лимфома Ходжкина. В большинстве случаев прогноз благоприятный, но шесть циклов химиотерапии – испытание для кого угодно, а уж для подростка – тем более. Правда, сейчас химия уже позади, а лучевая практически не дает побочных эффектов (для лечения лимфомы используются сравнительно низкие дозы), и Минна может снова ходить в школу. Ей нравится учиться, но нелегко со сверстниками – у них совсем другие представления о жизни. Если бы она жила в Кабуле, говорит она, ей было бы куда проще заводить подруг. Нет, она никогда не жила в Афганистане, родилась в Америке, но ей с детства прививали традиционные ценности, для нее это очень важно. Когда у нее будет собственная семья, они будут жить по шариату, и своих детей она будет воспитывать так же, как воспитали ее.

Кроме девочки и ее отца, на приеме присутствует третий член семьи – мать Минны. Но за все время она не сказала ни слова. Отец поначалу тоже был не больно разговорчив. Кажется, мысль о том, что к его дочери будет прикасаться посторонний мужчина, пусть даже доктор, тревожила его больше, чем сам диагноз. Я успокоил его, сказав, что вся необходимая мне информация имеется на снимках КТ, так что осмотр мы можем сократить до минимума. И мне уж точно не придет в голову протягивать руку его жене, как это сделал врач в приемном покое. После того как все это было проговорено, он заметно повеселел, а ко второму приему оттаял настолько, что даже показал мне видео с курятником: да-да, они держат у себя кур и круглый год едят отличные свежие яйца. В следующий раз он принесет мне дюжину яиц на пробу.

Я дал им свой номер телефона, как часто делаю, когда чувствую, что пациенту может понадобиться моя помощь во внеурочное время. И отец Минны стал периодически писать мне в вотсап. Вместо приветствия всегда одна и та же вводная фраза: «Брат, это я, Билял, помнишь?» Дальше – просьба помочь ему записаться на прием, разобраться с медицинской страховкой или даже написать объяснительную записку работодателю. Я как мог старался помочь, хотя все это было немного не по моей части и не имело прямого отношения к лечению его дочери. Он же в свою очередь одаривал меня свежими яйцами из собственного курятника и медом, который кто-то из родственников привозил ему из Афганистана. Я пытался отказываться от подарков, понимая, что эти яйца и этот мед – залог новых просьб о посредничестве между Билялом и страховой компанией. Но отказаться – значит обидеть. «Доктор, ты меня обидишь, брат, это же мед с Гиндукуша, специально для тебя везли!» И я покорно принимал очередную баночку специального меда и в очередной раз звонил в страховую компанию от имени мистера Биляла Куреши.

Все это было частью ритуала, и Билял, быстро уловив мою слабость к культурной экзотике, сознательно или полусознательно напирал на традиционность. Приходил на прием при полном параде: шаровары, камиз, войлочный кафтан (впрочем, другой, менее традиционной одежды у него, кажется, и не было). Прикладывал руку к сердцу в