Оливковая ветка - Александр Михайлович Стесин

И вот нас с Соней ставят чистить печеные баклажаны и перец для икры. Я рад заданию: совместная работа на кухне – естественный способ начать непринужденную беседу с другими учениками.

– Интересно, – говорю я соседке по разделочному столу, – этот рецепт мало отличается от русского блюда, к которому я привык с детства, да и само слово «икра» – русское. У нас это тоже так называется: баклажанная икра.

– Вы говорите по-русски? – спрашивает меня с другого конца стола женщина в тонированных очках и рубахе с кружевным воротником, сколотым лакированной брошью с палехской росписью.

Я киваю, и женщина тотчас переходит на непонятный мне язык:

– Гаварна? Дизна?

Я бессмысленно улыбаюсь.

– Она спрашивает, из какой части Ассирии происходит ваша семья, – поясняет по-русски молодой человек кавказской внешности.

– Мы – не из Ассирии, мы – евреи.

– А, ну так это – почти то же самое, что у вас, – подхватывает женщина с брошью, снова перейдя на русский. – Как это у вас называется, сефарды и… как эти вторые?

– Ашкенази?

– Да! Вот евреи, они делятся на эти две группы, так?

– Еще мизрахи есть…

– А у нас таких групп очень много. Гаварна, джильва, дизна, тална… Всех не перечесть. Про одних известно, что они умные, другие – картежники, третьи – бизнесмены… И у нас, когда женятся, всегда стараются держаться своих, одной и той же группы. Я – гаварна, мои предки – из селения Гавар, это в Турции. Только мы не говорим «это в Турции», для нас это до сих пор Ассирия. Там, в Гаваре, раньше была большая ассирийская комьюнити. И мой муж – тоже гаварна. Хотя я родилась в Киеве, а он во Львове. Меня Белла Аркадьевна зовут. А это вот – Ираклий, он – из Кутаиси. Здесь вообще, чтоб ты знал, почти все русскоязычные. Просто некоторые прикидываются, что не говорят по-русски.

Чтобы не быть голословной, Белла Аркадьевна тотчас принимается опрашивать других присутствующих, говорят ли они по-русски. Все качают головой, но она не сдается.

– Вот ты, ты кто, гаварна? – тычет она в соседа, представительного и улыбчивого человека с седой шевелюрой, одетого в костюм кремового цвета.

– Урмия, – отзывается тот.

– Белла, здесь по-русски только мы с вами говорим, – урезонивает ее Ираклий.

– Да нет, – отмахивается она, – просто прикидываются. Уэр ар ю фром? Армения?

– Ирак. Багдад, – уточняет человек в кремовом костюме.

– Бат йор фэмили, зей фром уэр?

– Урмия, Урмия!

– Ты переведи ему, – поворачивается ко мне Белла, – что у меня в Урмии тоже родня была.

Так я оказываюсь в роли переводчика. Багдадец, в свою очередь, просит перевести, что уехал из Ирака почти шестьдесят лет назад «после того, как они решили забрать у меня обувь». По-видимому, этот фразеологизм, аналог русского «снять последнюю рубашку», был калькирован не то с арабского, не то с новоарамейского, но у меня, разумеется, возникает немедленная ассоциация с чистильщиками обуви, ассирийцами из московского детства. Вообще вокруг довольно много ассирийской речи: старики говорят между собой преимущественно по-арамейски, представители среднего поколения старательно вставляют в английскую речь арамейские слова, и лишь молодежь, по-видимому, не знает ни слова на языке предков. Белла – из тех, кто вставляет отдельные слова. «Бхобохун! Бхобохун!» – приговаривает она, когда мы все чокаемся вином в пластиковых стаканчиках.

– В Киеве-то у нас на шару харму наливали.

– А что такое харма?

– Харма-то? Да водка.

– А почему «на шару»?

– Ну, когда на шару звали, проставлялись.

– Что-то я совсем запутался…

– А, так ты, может, не понимаешь, что такое шара?

– Кажется, нет, не понимаю.

– Вот они здесь все знают. Шара для ассирийца святое. Вот анекдот, помню, был еще в советское время. Советская делегация летит куда-то на Запад. Ну, международный рейс, всем покушать принесли. А они не притрагиваются. Экипаж понять не может, что такое. И тогда переводчик встает, говорит: я сейчас все исправлю. Поворачивается к делегации, и такой: на шару, на шару!

– Да, я помню этот анекдот, только в том варианте, который я слышал, было не «на шару», а «халява, сэр». Но я все равно не понимаю…

– Так чего непонятного-то? На шару – это и есть на шару. Без хармы не бывает.

Уже дома, справившись у Гугла, я узнал, что «шара» по-ассирийски означает «праздник». По традиции в праздник полагается угощать любого, кто придет в дом, даже если это посторонний, совершенно незнакомый человек. Русскоговорящие ассирийцы считают, что отсюда пошло и русское выражение «на шару». Впрочем, есть и другие теории этимологии этой фразы: например, от «шеар/шеарим», что на иврите означает «остатки», через идиш и феню, вобравшую в себя, как известно, целый пласт идишской лексики. Другая версия, тоже связанная с феней, – от слова «шаромыжник». Но ассирийский вариант мне нравится больше: традиция безотказного гостеприимства, праздник для всех. Вот и я здесь на шару, на шару. И Шэрон с Нэнси, две устроительницы праздника («шарачи»), угощают даже нас, людей с улицы, как велит им традиция, пронесенная вместе с арамейским языком и ассирийским летоисчислением через века изгнания. Да и все присутствующие относятся к нам с доброжелательным интересом и такой неподдельной приветливостью, какую мало где встретишь. Сын Нэнси, шестнадцатилетний Питер, расспрашивает Соню о школе, говорит, что хочет, когда вырастет, стать учителем математики. А Нина, мать Нэнси, усердно подкладывает нам с Соней то долмы, то баклажанной икры. «Ешьте, ешьте, вы совсем ничего не едите!» Она – родом из Ирана, но уехала оттуда полвека назад.

– Фарси баладид?

– Бале, фарси баладам, – вяло отвечает она, – но меня это не очень интересует. Лучше расскажите о себе. Кто такой Александр?

– Мама, ну что ты пристала, дай человеку спокойно поесть! – вмешивается Нэнси.

Я возражаю, что очень рад беседе с Ниной. Но в этот момент слово берет Белла Аркадьевна: она тоже хочет рассказать о себе. Она преподает русский язык в колледже. Среди ее бывших студентов много очень успешных людей: доктора, лоера… Лоера? Адвокаты то есть. А вот это Ираклий, он из Кутаиси, работает инженером-электриком.

– Эти грузиняки, надо отдать им должное, очень дружные, всегда друг другу помогают, – тараторит Белла, толкая Ираклия в бок.

– Во-первых, не «грузиняки», а грузины. А во-вторых, я ассириец.

Я говорю, что недавно был в Тбилиси – застал там демонстрации. Ираклий говорит, что болеет за грузинский народ, но, к сожалению, не видит впереди ничего хорошего.

– Да и повсюду теперь только тирания да война, – продолжает он. – Не знаю, может, больше надо выходить на улицы. Чтобы все и везде протестовали. Может, тогда что-то изменится.

– Ну, это все не наши войны, – отмахивается Белла. – У нас своя шара. Шара у Шэрон!

Тем временем одна из представительниц старшего поколения демонстрирует, как готовить долму по-ассирийски. В Великий пост долма должна быть вегетарианской. В начинку добавляют рис, нут, укроп, петрушку. «Укроп!» – объявляет шеф-повар, и все повторяют это слово, как заклинание.