Оливковая ветка - Александр Михайлович Стесин

«Укроп!», «Укроп!» – разносится по комнате. «Она сказала: укроп!» Кажется, это слово так и продолжало бы метаться из угла в угол, если бы его не перебил истошный вопль. Кричит восьмилетняя дочь Ираклия: она тоже резала овощи для икры – и порезала палец. Все бросаются к ней.

Теперь по комнате шаровой молнией гуляет слово «пластырь». Пластырь, пластырь, где пластырь? Шарачи[63] Нэнси достает из кладовки огромный пакет с пластырями. Ираклий утешает дочку. Белла Аркадьевна тянет старушку Нину на середину комнаты, чтобы вместе пуститься в пляс. Бросает мне: «А ты давай записывай нас на видео, это наш народный танец, ригдит ида!»

«Дэнс фор эвриван! Танцуют все!» Но инициативу Беллы никто не поддерживает. У Нэнси с Шэрон для нас запланировано другое занятие: накануне Нового года у ассирийцев принято писать на керамической посуде пожелания и молитвы. Эта традиция сохранилась еще со времен клинописи и Акиту. Каждому выдают по необожженной плошке и письмовнику на новоарамейском. Пока Соня расписывает свою плошку, Нэнси тянет меня в соседнюю комнату – показать картины современного ассирийского художника, местной знаменитости. На картинах, выполненных в стиле незамысловатого реализма, изображено либо древнее Междуречье (стены Ниневии, бронзовые львы, колесницы, крылатые быки ламассу из дворца Саргона II), либо отретушированный Йонкерс (набережная, выгул собак, кофейня на углу, одинокий прохожий). Вот она, историческая память народа диаспоры: переход от глубокой древности к современности безо всяких промежуточных звеньев, как если бы Ассирийское царство было вчера или позавчера. Что происходило в истории народа между закатом Ниневии и зябким утром в сонном Йонкерсе? Гонения, геноцид. Но на картинах, которые мне показывают, ничего этого нет. Амнезия длиною в тысячелетия. Возможно, именно эта амнезия и позволила народу-изгнаннику невероятным образом сохранить себя, свой язык. Возможно, именно благодаря ей они продолжают существовать и сегодня, как будто и не замечая того, насколько они не вписываются в окружающую их жизнь Йонкерса.

– Но вообще-то самая большая комьюнити не тут, а в Скоки. Это в Иллинойсе, рядом с Чикаго, может, слыхал. Я там гостила недавно, вот смотри, сейчас покажу. – Белла Аркадьевна достает телефон и начинает листать фотографии с заваленным горизонтом. – Вот это их комьюнити-центр, несколько лет назад открылся. Там даже ассирийский язык преподают, а сейчас вообще с районо договорились: теперь у них в хай-скул можно будет выбирать ассирийский в качестве иностранного. Представляешь? Вот смотри, как у них там красиво.

Боже мой… Как поется в песне Мадонны, this used to be my playground… С девяностого по девяносто второй год мы с родителями жили в соседнем Эванстоне, и я чуть ли не каждые выходные гонял в Скоки на велике, потому что там жили мои друзья – Мишка Сиротин, Илюша Шиммельфарб, Инка Фаликс, близняшки Марина с Региной и моя первая герлфренд Арьяна. Потому что именно там, в Скоки, обосновалась большая община выходцев из бывшего СССР, и внезапно оборвавшееся московское детство продолжилось там, выгадало себе еще два года и перешло в юность – с домашними дискотеками, свиданиями в «Макдоналдсе» и первыми поцелуями под «Ласковый май». И – невозможно поверить! – ровно в том здании, где, по словам Беллы Аркадьевны, несколько лет назад открылся ассирийский «комьюнити-центр», тридцать пять лет назад располагался центр еврейской общины, «джуйка» в просторечии тогдашних новых эмигрантов, а в «джуйке» была воскресная школа с уроками иврита для новоприбывших. Иврит преподавал молодой человек по имени Скотт, у него всегда кисло пахло изо рта, а в уголках губ скапливался белый налет. За год занятий мы не продвинулись дальше алфавита, да и тот освоили с грехом пополам. Но зато именно там, на этих занятиях, я и познакомился с Мишкой, Илюшей и Арьяной. Теперь, стало быть, приветствуя учеников воскресной школы, там говорят не «Шалом!», а «Шлама!»; вместо «тада раба» – «басимта раба»[64]. А по соседству, в Уилметте, где когда-то жила Арьяна, до сих пор возвышается храм Бахаи, в свое время столь поразивший мою маму: единство человечества и всех религий.

* * *

В конце праздника Нина принялась паковать нам еду с собой.

– Это домой возьмете… И это… И это…

– Все, все, спасибо огромное, нам хватит…

– Почему хватит? Возьмите еще, вашей дочке же нравится! Возьмет завтра в школу на ланч.

– Спасибо! Но тогда всем остальным не достанется…

– Мы разберемся.

– Теперь вы наши друзья, – сказала Нэнси, – наши двери всегда для вас открыты.

– Да-да, приходите еще, – согласился Ираклий. – Простите, что мы с вами так и не договорили, дочка поранилась, сами понимаете… Но в следующий раз поговорим еще, да?

– Приходите к нам на шару! – подхватила Белла.

Мы с благодарностью приняли приглашение Нэнси и на следующий же день снова посетили Мармари. Теперь нам довелось наблюдать богослужение в честь Нового года. Оно оказалось куда помпезней, чем я ожидал. Сначала в церковный двор въехали два мотоцикла, за ними – белый «мерседес». Навстречу им шла небольшая процессия священников в белых стихарях с красной оторочкой и красными орарями. Из «мерседеса» вышел священник в красно-черном подряснике и красно-черной же скуфье. На него тотчас надели парчовую фелонь и дали в руки золотой жезл. Насыпав благовоний в кадила подходивших к нему по очереди дьяконов, он встал под балдахин, и процессия двинулась в церковь. Стали петь псалмы, причем манера пения была очень похожа на то, что я привык слышать в синагоге. Впереди процессии шли девушки, их головы были покрыты бязевыми косынками. Священники несли золотые рипиды[65]. Внутри церковь оказалась гораздо больше, чем выглядела снаружи, а прихожан было довольно мало. Все мужчины – при костюмах и галстуках, женщины – в косынках.

После праздника все переместились в актовый зал, где устроили еще одну шару: чествование прихожанина, пожертвовавшего наибольшую сумму в пользу церкви (вот, оказывается, что такое «карива д-мишиха»). Снова традиционная музыка, дудук и бубны, и незатейливый танец вроде тех, что пляшут на бар-мицвах: нарядные гости, стар и млад, водят хоровод, сопровождаемый захаридами – гортанным криком радости, который часто слышишь на Ближнем Востоке. Наплясавшись, все расселись по местам за круглыми столами, а чествуемый вместе со старостой и священником – за длинным столом с золотым распятием в передней части зала. Церковный староста, как две капли похожий на декана нашего мединститута, взял слово: эта церковь была заложена в середине пятидесятых, когда одиннадцать ассирийских семей решили устроить службу у себя дома и молились целую неделю за успех и благополучие их потомков на новой земле. А через десять лет, в 1965-м, они собрали одиннадцать тысяч долларов, купили в складчину дом на три семьи и заложили фундамент церкви, строительство которой в то время стоило порядка ста тысяч. К