Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

и выстраивание федеральных связей с перспективой уйти на повышение, и электоральные возможности, исторически служившие критерием управляемости региона и удовлетворения Москвы. Ответственность за преодоление чрезвычайных ситуаций – да, губернатор по должности руководит региональной гражданской обороной, но философию ее точнее всех сформулировал легендарный хозяин Кузбасса Аман Тулеев, в свое время публично извинившийся перед Путиным за «Зимнюю вишню», потому что любое ЧП, любая беда для губернатора – это прежде всего вопрос отношений с центром, а не с людьми.

Теперь те люди, чьей работой было не огорчать Москву, осваиваются в роли практически народных лидеров, вынужденных противостоять военной угрозе, избегая при этом военных акцентов и сохраняя стандартную губернаторскую модель поведения, даже если каждую ночь над городом работает ПВО. Военная федерализация, какой бы фиктивной она ни была, распыляет военную реальность, превращая ее в набор плюс-минус привычных региональных фрагментов – и речь тут не только о ЧП в приграничных областях, и даже не только о ЧП в областях тыловых (Тверь от Украины далеко, но пожар в военном НИИ воспринимается как часть общего тревожного контекста), но и, скажем, о похоронах солдат – похороны ведь тоже региональные, местные. Не Россия хоронит своих солдат, а каждый раз конкретная область, край, республика. Общефедеральное вертикальное единство перестает быть ценностью и оказывается дестабилизирующим фактором – даже сами новости о ЧП или о похоронах соединять в общий сюжет приходит в голову только нелояльным, иноагентским СМИ, государство же в общей картине не просто не заинтересовано, оно избегает ее, предпочитая, чтобы каждый новый удар принимал отдельный Старовойт или отдельный Богомаз, и никогда не Путин.

Слухи о мобилизации, циркулирующие с первой недели войны и достигшие максимального распространения сейчас, накануне 9 мая, можно соединить с военно-медийной федерализацией – представить себе, что Путин с трибуны парада обращается ко всем мужчинам призывного возраста, что хватит сидеть по домам, давайте-ка все на войну – такое представить до сих пор невозможно, но если с похожей речью выступит Гладков или Богомаз, его слова прозвучат вполне естественно. Регион, уже принявший на себя удар, встает на смертный бой, всем явиться в военкомат. И в соседнем регионе то же самое. И в еще одном. И дальше вплоть до Приморья (губернатор которого, как мы видели, уже ездит с автоматом по Донбассу). Всероссийская мобилизация страшит, региональную можно подать не как мобилизацию, а как что-то вроде битвы за урожай, и чем невозмутимее будет лицо главы региона в момент объявления, тем менее трагичным будет средневзвешенное ощущение в обществе. Общественные настроения вообще кажутся сейчас довольно загадочными – интуитивно можно догадаться, что в Белгороде и, скажем, в Челябинске на войну смотрят по-разному, но насколько по-разному – это уже пространство проклятой неопределенности, точно никто не знает.

Можно ли разглядеть в размазывании войны по регионам признаки будущего распада страны – наверное, сейчас это еще звучит слишком спекулятивно. Люди, расставленные по губернаторским должностям в порядке укрепления вертикали, остаются подчиненными Москвы, даже если Москва делает вид, что ее в этом сюжете нет. Губернаторы нынешнего поколения на уровне заводских настроек лишены каких бы то ни было амбиций сверх отведенных им полномочий. Но сбой настроек всегда будет внезапным – когда или если в Москве что-то сломается всерьез, а не как сейчас, выяснится, что власть Богомаза и прочих – более настоящая, чем у тех, кто заседает в Совбезе в Москве. Губернаторы действительно уже сейчас могут объявить мобилизацию – смогут однажды подписать и мир, почему нет. Да и не только мир. Искать новую российскую Беловежскую пущу на карте РФ пока рано, но если понадобится, она найдется очень легко.

6 мая 2022

Как можно назвать участников абсолютно любой войны?

Будущие ветераны.

Дальше уже тонкости. Папанов и Леонов, подпевающие Нине Ургант в «Белорусском вокзале». Или Клинт Иствуд в «Гран Торино», или братки на Котляковском кладбище за минуту до того, как взорвется могила их старшего с характерной фамилией Лиходей, или Данила Багров, или тот дядька у Пелевина, который «под Кандагаром было круче», или, скажем, карабахские командиры, тридцать лет правившие Арменией – образов много, и, глядя на происходящее сегодня, уже пора, наверное, примерять известные нам модели сосуществования с ветеранами на послевоенное (постъядерное?) послезавтра. Реальный итог войны – это не водруженный флаг, а дальнейшая жизнь солдата, который, воюя, еще не знает, ему дальше с медалями на парад ходить или отводить взгляд, когда спросят, где был и что делал.

Стоит учесть, что имеющийся у России опыт скорее сбивает с толку, и в принципе нет оснований считать, что по итогам войны возникнет новая социальная группа со своими характерными чертами, имеющими значение для всего общества – когда при слове «афганец» современник вспоминает полукриминального бизнесмена, конвертировавшего положенные льготы в какой-нибудь хитрый беспошлинный бизнес, стоит подумать, какую в реальности долю от общего количества воевавших составил коллективный Лиходей – не очень большую. Не факт также, что типичными афганскими ветеранами были калеки в камуфляже, собиравшие милостыню в девяносто каком-нибудь году – у тогдашней прессы общим местом в тематических расследованиях было писать, что на самом деле тот безногий дядька когда-то попал под трамвай, а «за речкой» не был, а даже если был – не нужно все-таки думать, что афганская кампания была таким уж безотказным конвейером, превращавшим молодых и здоровых мужчин в инвалидов. Вернувшиеся живыми и здоровыми срочники и офицеры восьмидесятых растворились в позднесоветском и постсоветском обществе – призвали в 1986-м из института, отвоевал, выжил, вернулся, закончил, устроился на хорошую работу, вышел на пенсию в нулевые, и даже знакомым никогда не приходило в голову называть его афганцем. И даже, вспоминая самых медийных героев Афганистана, состоявшихся в послевоенной политике и общественной жизни – Руцкой, Аушев, Дудаев, Лебедь – может быть, только о Борисе Громове можно сказать, что афганский период биографии определил его дальнейшую судьбу (в громовском Подмосковье ветеранское «Боевое братство» было влиятельнейшей организацией, по сути напрямую управлявшей регионом), а остальные – ну, сомнительно, что Дудаев не стал бы президентом Чечни, если бы не служил в Афганистане, тем более что он и не афишировал афганский опыт, больше гордился службой в Эстонии.

Ветераны ВОВ, какими их помнит ныне живущее поколение – социальное порождение брежневского времени и, в общем, единственный в нашей истории удачный эксперимент такого рода, когда в точке А – «Белорусский вокзал», пятидесятилетние неприкаянные фронтовики скользят к самоощущению ремарковских героев, а спустя десять лет они же, постаревшие, радостно плачут в