Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

о пожаре вообще. В этот вторник хоронили одного из пострадавших, 82-летнего лауреата Государственной премии, профессора и полковника Валерия Кретинина. Кому знакома эта фамилия, кто слышал ее в новостях? Заслуживает ли титулованный конструктор из оборонной промышленности того, чтобы его трагическая смерть стала заметным информационным поводом? Видимо, нет.

Минимизирование негативных эмоций у массовой аудитории новостей, вот эти «хлопки» – уже довольно давняя государственная политика, почти публичная; о ней много писали, и журналистам даже удавалось выяснить, что «режим информационного благоприятствования» и «установка на занижение ущерба» призваны «делать акцент на хороших новостях», чтобы общество не паниковало. Сама эта терминология звучит сейчас как милое довоенное ретро – были времена, когда власть поклонялась рейтингам, готовилась к электоральным циклам, вела хитрую информационную политику, ориентированную на поддержание полусонного общественного состояния. Теперь все в прошлом. Идет война, на фронте счет погибшим уже на тысячи, а теперь первые похоронки получают уже родные солдат, погибших по российскую сторону границы. Новости типа «над Белгородом работает ПВО» звучат уже рутинно, не заставляют вздрагивать. Вздрагивать не заставляют, но на контекст влияют, и история со сгоревшим в Твери Центральным НИИ воздушно-космической обороны – часть этого контекста вне зависимости от того, насколько верна официальная версия с замыканием изношенной проводки. Когда во время войны оказывается уничтоженным военный объект, первая версия по умолчанию – военная. Да и не только военных объектов это касается. Горит торговый центр в сибирском Ишиме – он просто так горит, или подожгли? На даче губернатора Воробьева рядом с замком министра Шойгу был пожар – вдруг и он связан с войной? Загадочные смерти топ-финансистов из газовой отрасли с семьями – это чистый криминал, или опосредованно военная история? Столкновение двух вертолетов в Саратовской области – это просто столкновение, или?

Зловещий военный информационный фон естественным образом разрастается, пожирая все прежние, даже мирные сферы. Прежняя государственная политика сокрытия плохих новостей, когда-то ориентированная на рейтинги, теперь стала частью войны – нет разницы, какие именно потери скрывают, потери на пожаре или на войне – технология одна и та же, принцип один и тот же, «спецоперация» родная сестра «хлопка». Грань между смертью на войне и смертью во время войны неразличимо тонкая. Профессор Валерий Кретинин и солдат Никита Кошелев ложатся в одну и ту же землю в один и тот же день. Сокрытие, бывшее вчера политтехнологией, сегодня становится подлостью, а вопросы, оставленные без ответа, пополняют коллективный опыт не сытого равнодушия, а случившейся беды, равнодушие к которой уже неотличимо от соучастия. Общенациональная травма – она уже здесь, и чем дольше ее не замечать, тем более тяжелой она будет.

29 апреля 2022

Пацифизм, как всякая риторическая система, подразумевает некоторое пространство для маневра; мир можно защищать и отстаивать как минимум двумя способами, делая акцент либо на правоте обороняющейся стороны, либо на бессмысленности бойни, забирающей жизни солдат. Неприятие вьетнамской войны американским обществом было основано не на симпатиях к Хо Ши Мину и его людям, а на том, что молодые американцы гибнут непонятно где и непонятно за что, сжигая при этом ни в чем не виноватую деревню Сонгми. Для советского общества афганская война – это цинковые гробы и молодые калеки (которым тетка в военкомате говорит, что она их туда не посылала), а не Ахмад Шах Масуд, которого в советском общественном мнении не существовало в принципе – о нем вообще не думали, не симпатизировали ему и не ненавидели его. Советский обыватель не видел обложку «Тайма» с афганской девочкой, осиротевшей по вине советских солдат, он не смотрел по телевизору фильмов, воспевающих моджахедов, но чтобы быть недовольным войной, ему хватало и собственной оптики. В советском языке восьмидесятых годов было слово «душман», обозначающее обезличенного врага, плохое вообще-то слово, дегуманизирующее, пришедшее буквально от замполитов «из-за речки», которым надо было как-то объяснять солдатам, что они там делают – это плохое слово никак, однако, не мешало консенсусному ощущению ненужной и бессмысленной войны, в которой вывод войск и генерал Громов на мосту – не поражение, а долгожданный конец кошмара, заведомо более приемлемый, чем любая (даже вполне понятная тогдашнему обществу) «геополитика», требующая оплаты жизнями.

Гибридный пацифизм, когда в равной мере жалеешь тех, на кого напали, и тех, кого погнали на войну – во время Чехословакии 1968 года было стихотворение Евтушенко, сочувственное к чехам, но при этом – «танки идут по солдатам, сидящим внутри этих танков». Но войной чехословацкие события для советского общества не были, классическая карательная экспедиция, спорная с точки зрения политики и морали, но не впечатляющая с точки зрения буквального ада – деревни Согнми под Прагой, слава Богу, не было, и для гражданского выбора достаточно было давней формулы про нашу и вашу свободу – кто дорожит оттепельными ценностями, тот за чехов, у кого товарища Сталина на вас нет – тот за танки, все довольно просто. Реальный дебют гибридного пацифизма в России – первая чеченская война, когда афганский опыт (сочувствие необстрелянным срочникам, погибающим или попадающим в плен, материнское движение, цинковые гробы в тылу) лег на «нашу и вашу» (через три года после распада СССР Москва решила остановить движение к независимости народа, пережившего сталинскую депортацию и Ермолова – а какого, собственно, черта? Если уж украинцы отделились, то зачем удерживать чеченцев – еще не бородатых и не исламизированных, советских интеллигентных, искренне любящих свою землю и, как можно было убедиться в предвоенные месяцы, не желавших войны) ровно в той пропорции, которая кажется сейчас идеальной.

Антивоенный российский интеллигент 1994 года – человек, буквально вчера (1991 и 1993) сделавший свой гражданский выбор, лояльный государству и уверенный, что даже военная ошибка – повод прежде всего для политической дискуссии, а не для присоединения к отрядам повстанцев и какому-нибудь «режь русню». Этот баланс быстро и неизбежно нарушится – возможно, как раз потому, что иллюзии по поводу государства окажутся самыми хрупкими. И первая чеченская после, наверное, Буденновска, и особенно вторая – все меньше «афганская» составляющая (плакать по солдатам уже не модно), все больше – «пражская» (ну вот как Бабицкий, ярче и выпуклее всех выбравший сторону). По мере того, как лицом войны с той стороны вместо прежних советских офицеров Дудаева и Масхадова становился полевой командир «Тракторист», на камеру отрезавший головы нашим пленным, или тот же Басаев, или его неудачливый эпигон Радуев, антивоенная прочеченская позиция с русской точки зрения выглядела даже не