Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

двусмысленно – недопустимо. «Наши голуби – это их ястребы» – формула из начала 2000 года, когда даже обнаруживаемые в Чечне массовые захоронения убитых со следами пыток не могли поколебать «антитеррористического» консенсуса в обществе и воспринимались как пропаганда, препятствующая скорой победе над боевиками.

Нынешний российский пацифистский мейнстрим сложился задолго до 24 февраля («где вы были восемь лет?» – условный активист партии «Яблоко» легко ответит на этот вопрос, но ответ не понравится носителю Z-ценностей) и основан на «нашей и вашей свободе», а не на этике солдатских матерей – акцент на сочувствии к жертве агрессии, а не к солдату, которого погнали на бойню. Желать Украине военных успехов (а на войне бывают бескровные успехи?) – общее место российской антивоенной системы взглядов, она вообще очень киевоцентрична, это видно, например, по несопоставимости реакций на гибель мирных людей на украинской стороне и в Донецке (так-то разница между Донецком и Киевом понятна, но вообще-то мирный человек всегда мирный, и едва ли он виноват в том, что погиб в неправильном с точки зрения нарратива месте), российская армия в этой картине мира – буквально «душманы», обезличенная опасная масса, и тем удивительнее, когда повествователь вдруг спотыкается и ненадолго переходит на «цинковую» оптику, описывая с ужасом уже трагические судьбы российских солдат, массово погибающих на бессмысленной войне.

Первый раз это бросилось в глаза, когда «Медуза» рассказывала о солдатах из Дагестана под заголовком «Вам, русским, не о чем беспокоиться. Кавказцы все сделают». Сейчас солдатские похороны идут в Бурятии, и об этом тоже пишут с тем же противопоставлением – оплакиваемый солдат в цинковом гробу это не просто солдат, а бурят (заметим, что в медузовском тексте вскользь упомянуто – «Из 102 погибших 55 – русские по национальности. Буряты вообще составляют только 30% населения республики»), и хотя и про Дагестан, и про Бурятию понятно, что это не только этнократические, но и сверхдепрессивные регионы, в которых военная служба, как правило, единственный шанс для молодого человека вырваться из привычной нищеты, сам акцент на военную беду национальных регионов сдвигает их в пацифистской картине мира куда-то ближе к Украине – на этническом материале пацифизм вдруг становится гибридным, и буряты с дагестанцами оказываются вдруг такими же жертвами, как украинцы; в самом деле, велика ли разница, нападает ли империя на твой народ или бросает его в топку войны.

О дефектах официальной многонациональности у нас исторически говорили прежде всего русские националисты, а теперь наоборот. В пацифистской картине мира Путин убивает украинцев, на убой гонит бурятов и дагестанцев, а русские – ходят с буквой Z, одобряют войну, а если и идут воевать, то с удовольствием. Во всем виноваты.

Позитивная черепомерка – все равно черепомерка. Наверняка, и среди тех русских, которым не нравится война, найдутся такие, которые будут готовы предполагать, что все зверства и прочие военные преступления вплоть до похищения унитазов – это нацмены, для которых русские и украинцы на одно лицо, и, убивая украинского солдата или обывателя, азиат-буддист репетирует давно желаемое убийство русского колонизатора. Уместна ли такая логика? Наверное, до тех пор, пока украинская сторона не выложит список подозреваемых по Буче, где только русские фамилии, и стороннику черепомерки после этого придется доказывать, что или список ненастоящий, или ладно, вот тут русские, но уж в Бородянке-то точно буряты. Некрасивая игра, да и смысла в ней никакого – разве что доказать, что мы не только агрессоры, но еще и расисты.

Все спекуляции на национальную тему в этой войне подгоняют решение задачи под давно имеющийся ответ. Люди, в чьей картине мира русский – угнетатель и колонизатор, с удовольствием запишут всех, кроме русских, в жертвы войны – при будущем обустройстве России и ее руин это может пригодиться, Кострому заставят платить репарации и Бурятии тоже. Можно и наоборот, искать корни войны в тувинстве Шойгу, только в этом случае надо иметь в виду, что, глядя на Шойгу как на тувинца, вы и на Путина будете вынуждены смотреть как на русского. На самом же деле эта война – самый наглядный повод вспомнить об антинациональном характере советско-российской номенклатуры, в которой и Шойгу не тувинец, и Путин не русский, да и, страшно сказать, Кадыров тот еще чеченец (контрольный вопрос – несут ли условные Янгулбаевы, если их кто-то еще помнит, ответственность за Делимханова в Мариуполе?). И противостояние этой номенклатуры с народом идет, не прекращаясь, которое уже десятилетие – и кто сказал, что эта война заслуживает какого-то другого взгляда?

2 мая 2022

Война заходит на территорию России и не застает Россию на месте. Взрывающиеся мосты, нефтебазы, военные склады – это не отечественная военная история, а региональная хроника происшествий. Они никак между собой не связаны – Конашенков, ведущий официальную российскую летопись войны, и губернаторы, отчитывающиеся об ударах по российской территории. Белгородский Гладков, курский Старовойт, брянский Богомаз – каждый сам себе Конашенков, существующий в собственной реальности, не пересекающейся с остальными параллельными. Во вселенной Богомаза нет Старовойта, во вселенной Старовойта нет Гладкова, и каждая вселенная – почти мирная. Один обрушившийся мост не создает впечатления войны. Один взорванный склад не шокирует. Одна сгоревшая нефтебаза не потрясает воображения. Наверное, будучи соединенными в один общий сюжет, разрозненные ЧП местного значения выглядели бы иначе, но кто их соединит?

В такую федерализацию Россия уже играла два года назад на заре ковида, когда вдруг оказалось, что последнее слово в вопросе о карантинных мерах – не за Путиным и не за правительством, а за губернаторами. Их наделили дополнительными полномочиями, центральная власть отошла в тень, уступив главам регионов не столько свободу действий, сколько имиджевые и рейтинговые риски. О Владимире Путине всегда говорили, что он очень чувствителен к соприкосновению с плохими новостями, боится ассоциироваться у народа с неприятностями, и раздача антиковидных полномочий, как можно было догадаться, была именно политтехнологическим жестом – централизованное московское государство оставило себе перспективы триумфальной победы над печенегами и половцами, а само противостояние ушло на уровень феодально раздробленных княжеств. Вероятно, хитрость себя оправдала – иначе зачем бы ее сейчас механически переносить на военную реальность. Конашенков отчитывается о разбитых украинских частях и объектах инфраструктуры. О военных ударах по российской земле рапортуют крепкие хозяйственники.

Они добивались своих должностей, интриговали, карабкались по головам, имея, в общем, самые очевидные и понятные цели – аппаратные, коррупционные, бизнесовые. В губернаторской системе координат равное и важное значение имело и привлечение инвестиций в регион, и собственное обогащение,