Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

Иногда мне кажется, что это свойство не человека, а поэта. Это поэт занимается такими странностями. Потому что каким бы он ни был, но звучащее слово в его голове заставляет его помнить: о чем напишешь, так это потом и будет.

Поэтому в нем есть им самим не осознаваемое уважение к чужой жизни (необидная жалость). И надо очень постараться, чтобы в конечном счете поэт почувствовал к какому-то человеку брезгливость. Раздражение – да, нежелание общаться – сколько угодно, а вот с брезгливостью – напряженка. Потому что у поэта нет на это морального права. Так устроено слово.

Ты живешь пронзительную радостную и мучительную (ну, это чаще всего не по своей вине) жизнь. Он живет такую же жизнь. Она живет такую же жизнь.

Почему же ты должен предполагать, что Н.Н. или М.М. живут как-то иначе? Простая арифметика. Ничего большего.

Мальчику приснилась стрекоза,

древние офсетные глаза,

прямиком из детской – в мезозой,

никому не нужным сиротой.

Он очнулся там совсем один

с первобытным ужасом в груди.

– Это сон, малыш, всего лишь сон,

тень от папоротниковых крон.

– Поскорее вновь глаза закрой,

стрекоза вернет тебя домой.

И под стрекотанье лопастей

мальчик очутился в темноте…

Дмитрий Смагин

О, опять стрекоза. За ее страшную глупую мордочку поэтов часто попрекают. «Почему вы пишете все время об одном и том же?» Ну а о чем им писать? Троцкий однажды заметил (еще не подозревая, что уедет из России, что его жизнь закончится ледорубом): «Лирический круг Ахматовой, Цветаевой, Радловой и иных действительных и приблизительных поэтесс очень мал. Он охватывает самое поэтессу, неизвестного в котелке или со шпорами и непременно бога – без особых примет. Это очень удобное и портативное третье лицо вполне комнатного воспитания, друг дома, выполняющий время от времени обязанности врача по женским недомоганиям. Как этот немолодой уже персонаж, обремененный личными, нередко весьма хлопотливыми поручениями Ахматовой, Цветаевой и других, умудряется еще в свободные часы заведовать судьбами Вселенной – это просто-таки уму непостижимо».

В остроумии Троцкому не откажешь. Но так можно сказать и про нас всех. Мы ничем не лучше Ахматовой и Цветаевой (хуже, хуже). Мы часто оказываемся в темноте, поэтому пишем о себе (читай: о смерти), о ком-то в котелке или юбке, о том, кто смотрит на нас сверху (если смотрит), и о самой поэзии. Ждем, когда нас окликнут по имени. А что вы от нас хотели?

Кто-то окликнул меня

так громко, что я проснулся.

Краткий сон

из одного имени —

Ди-

ма.

Дмитрий Смагин

Я часто говорил, что до двадцати пяти ты живешь на каком-то двигателе, который от тебя не зависит. А вот потом приходится придумывать цель и смысл. Как же я удивился, когда прочел у Кормильцева (он, правда, другую цифру называет), что есть эзотерическое учение, которое говорит, что до тридцати трех лет человек живет волей ветхого Адама, а после уже по собственным заслугам. Что после тридцати трех батарейка энерджайзер садится. И тогда большинство людей начинают тосковать по прошлому. Потому что они не понимают, для чего им совершать дальнейшее усилие жить. И вот тогда им и нужным становится, чтоб их окликнули по имени.

Худая, взъерошенная,

бешеная лиса

шла по обочине

в сторону поселка.

Мимо, сигналя,

проезжали машины,

она же ничего не замечала,

так была напугана изнутри.

Когда мы остановились

из любопытства,

не стала кусать колесо,

а спросила глазами:

– Нет ли среди вас

человека с ружьем,

чтобы помог мне

начать с чистого листа?

Дмитрий Смагин

Но начать с чистого листа (листа – лиса, очень здорово придумал Смагин) не получится. Придется продолжать дописывать книгу. И первые главы будут влиять на последующие. К сожалению.

Ну и в конце – чтобы вас посмешить.

15 ноября [1964]. <…> [Ахматова] Об Арсении Александровиче Тарковском

Книжка его стихов вышла слишком поздно. Слава, поздняя, испортила его. Он разучился быть вежливым. Сначала писал мне письма по стилю совершенно любовные… («Арсений, зачем вы сбиваете с толку Лубянку, стыдно».) Потом начал дерзить. Я уже рассказывала вам, кажется? Сидит целый вечер и бубнит «Не пишите прозу. Не пишите прозу. Не пишите прозу». Можно подумать, я «Клима Самгина» написала.

Давайте не будем тосковать о прошлом? Потоскуем лучше о ненаписанном «Самгине».

Когда ты выходишь на свет

Раньше как было? Перед каждым выступлением с чтением стихов – по мере того как меркнет свет за окном и сгущаются сумерки, – мне становилось настолько, без всяких преувеличений и метафор, нехорошо, что я всегда обещал сам себе, что это выступление будет последним.

Но и выступление не было последним, да и с годами это прошло.

Но я все равно не люблю выступать. Какая-то в этом есть «нарошность», неправильность.

Но любая «нарошность», любая неправильность придает жизни сценичность, театральность. Один раз (лет пять назад) мне это показали достаточно явственно.

Я шел в какой-то ранее мне неведомый клуб, где должно было состояться мое чтение: клуб был устроен в переоборудованном здании бывшей ткацкой фабрики. Архитектор, всё это чудо сделавший, провел нас потом по невозможно прекрасным подвалам, стеклянным лестницам и цехам, превращенным в офисы, в дизайн-магазины и в сквозные, почти беспотолочные залы с грубыми деревянными подиумами.

Само кафе даже этому всему остальному полусказочному «городу архитекторов» как-то проигрывало.

Но самое главное (и совершенно неожиданное лично для меня) – это был мой одинокий проход до всего этого переоборудованного царства.

Я шел по морозному шумному Зубовскому бульвару, следуя указаниям волшебной телефонной трубки, свернул в арку дома под № 35 и вдруг оказался в полнейшей обрушившейся на меня тишине. Это было как в сказке.

Всю наступившую тишину мне надо было пройти навылет.

Там впереди уже мерцало (именно мерцало, другого слова у меня нет) нечто, что я безошибочно определил как конечный пункт моего назначения.

Как будто это была не Москва, не реальный мир, а Косой переулок из книжки про Гарри Поттера.

Сегодня, покуда вы спали, надеюсь,

как всадник в дозоре, во тьму я глядела.

Я знала, что поздно, куда же я денусь

от смерти на сцене, от бренного дела!

Безгрешно рукою водить вдоль бумаги.