Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

«Блаам», – говорит золотая капелька.

А золотая капелька – это же память первых сверхновых звезд. Столкновенье, слияние ядер, и, как говорит Хокинг, в космосе образовалась масса золота, эквивалентная десяти массам Луны. Якобы четыре миллиарда лет назад какая-то часть золотого запаса была доставлена на Землю во время астероидной бомбардировки. Вы в это верите? Я – нет. Я верю, что золото – это слезы богини Фрейи, которая пролила их в разлуке с супругом, что охраняет все это золото древний дракон, а добывают его гномы.

В общем, все на свете не является тем, чем кажется.

Мне, кстати, нравится мысль поэта Михаила Айзенберга, что сюжет в стихотворении тоже, в свою очередь, только притворяется сюжетом.

Как, например, у Вознесенского – в его известном, написанном по кругу: матьматьматьматьматьматьма.

Тьма – это мать. Мать – это тьма. Сюжет вроде есть, и он очевиден, но дело не в нем, а в самом фокусе.

Прямо как у Дмитрия Авалиани – в его листовертнях. Переверни так картинку – читается «Правда», переверни по-другому – читается «Господи». Все дело в сложном рукописном шрифте. И только. Стишок держится просто на словесном чуде, можно сказать ерунде.

Или допустим. Так будет: «Заказное письмо». А так – «От дамы в Америке». (По нашим временам немного щекотно. Черт знает, чего она там нам понаписала.)

Или вот его же, но уже панторифмы.

Не бомжи вы —

Небом живы.

(А хорошо, кстати.)

Или его палиндромы:

Я и ты – боги

и иго бытия.

Мы все хорошо помним, что такое палиндром: «А роза упала на лапу Азора». Мы это уже с детства помним. Но то, что мы с тобой боги и одновременно (если нас перевернуть) иго бытия, лучше розы и лапы Азора. Как золото лучше серебра.

…Но иногда человек просто садится и пишет стихотворение. Без всякого верченья листов. Это не палиндром, не листовертень, но это странное стихотворение. Однако опыт всего предыдущего там учтен (и вот удивительно: даже опыт будущего, еще только в нем прорастающего, неучтенного как бы, тоже).

Это я

Это я

Это я

А где моя

Где моя

Где моя

Где

Моя

Моя

Моя

Моя

Моя

Яма

Это Всеволод Некрасов. И чем-то это стихотворение похоже на матьматьматьматьматьматьма. Хотя Некрасов Вознесенского и не любил.

…Но что же делал Бог? Пока сшибались нейтронные звезды? Или происходил нуклеосинтез (слияние ядер) сверхновых звезд? (По первой версии Хокинга.)

Наблюдал ли он за созданием золота, которое спит теперь в вашем колечке? Думал ли о нас, что мы будем бегать за ним, лихорадиться, как когда-то в Америке, или что когда-нибудь арестуют его (не Бога), весь наш золотой заграничный запас?

Вряд ли.

У Пуханова есть стихотворение совсем не о золоте. Но оно как бы мне отвечает на мой вопрос.

«Я не верю в Бога, запрещающего посмертную встречу с дорогими людьми», – пишет Виталий Пуханов.

…Потому что это предрассудок темной души.

Моя темная душа жаждет встречи с любимыми.

Бог просвещенных говорит мне, что будет только Он,

Вобравший души всех, кого я любил или ненавидел,

И мне надлежит возлюбить Его одного и позабыть всех, кого я любил.

В потоках встречного света я никого не увижу, даже теней.

Ничего, кроме слепящего света,

Не увижу любимых, покрытых огнем Господней любви.

Моей же любви будет недостаточно,

Чтобы вырвать любимых из белой мглы Божьего света.

Мне не нужен Бог, отнимающий мою любовь во имя всеобщей любви,

Бог социализма, обобществляющий любовь.

Мне нужна хотя бы одна краткая встреча с любимыми после смерти,

На которую мог рассчитывать последний римский раб,

Умирающий на кресте будущего величия Господня.

…Я и с любимыми когда-то, после смерти, не намерен встречаться.

Но если бы встретился, то посмотрел бы, светящийся весь, и сказал: «Помнишь ли то мое золотое колечко? Которое я подарил? Верни».

Человек человеку строчка

Человек человеку не волк, а строчка.

Однажды я видел, как шел человек через два светофора: ни на одном не остановился. Жестом предупреждал поток машин: иногда требовательно, иногда… Впрочем, всегда требовательно.

Это ужасно злило.

Я шел сзади него – на целых два светофора. Потому что я так не мог, я ждал зеленый. Это меня и бесило.

«Ты дурак? Ты пьян? Ты вообще кто такой?»

Человек нес пакет. Человек шел по прямой. Человек шел так, как будто спешил сделать что-то важное.

Человек, идущий через два красных светофора, вызывает отторжение и опаску.

Загорелся мой свет: я тоже перешел дорогу, но зорко смотрел вперед.

И вдруг я потерял его из виду. Где он? Что он? Куда пропал?

Но уже через несколько шагов я снова увидел его: он успел повернуть во двор и теперь шел по дорожке.

Я видел, как он подошел к подъезду, набрал код и исчез.

И вдруг я подумал, что этот человек очень несчастен. В нем были такая тоска и отчаяние, что ждать на светофорах ему было невыносимо.

Человек человеку не друг, а история.

Просто иногда ее не очень хочется слушать.

Фрекен Бок говорит по телефону

– Ты не представляешь, Фрида,

я поняла, как важно

правильно вступить в пост!

Вторая седмица – и такие результаты!

Я уже перестала пить коньяк по утрам!

Алло! Алло! Фрида!

Спасибо тебе, что ты меня уговорила!

Прости, что я, дура, упиралась!

Алло! Фрида!

Ты где? Ты слышишь?

– Хильдур, милая, я тебя плохо слышу.

У тебя что-то льется и булькает в трубке.

Я перезвоню.

Фрида любит сестру, но

так трудно по часу выслушивать восторги неофита.

Сама Фрида продвинулась достаточно далеко

в посте и молитве. Фрида

перезвонит. Потом.

Позже.

Сейчас… Унять сердце.

Слюна не сглатывается.

Зажмурив глаза, Фрида

нашаривает на туалетном столике носовой платок,

сползает на пол и сипло шепчет:

«Фрида. Фрида. Фрида.

Меня зовут Фрида».

Сергей Круглов

Да что там человек,