Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

что все полое тоскует по наполнению?

Это, может, и так, но, как ни старайся,

всего не наполнишь: пустот слишком много,

а ты

один.

Выкинь, не мучайся! Но смотрю на нее,

такую чистую, прозрачную, с капельками

воды, как росы, на стеклянном тельце,

с ладно прилаженной золотистой крышкой,

с рисунком клубнички, ягоды моего детства,

и понимаю: нет, не могу,

рука не поднимается выкинуть.

Пусть хотя бы сначала высохнет, что ли.

Или пусть их скопится штук пятнадцать,

ведь, как известно, легче уничтожать скопом,

чем кого-то отдельно, лицом к лицу.

Алексей Слаповский

Я еще помню, как мы мыли эти баночки. И даже как полиэтиленовые пакеты стирали: они висели потом в ванной, как носки. Слаповский из моего поколения (ну, плюс-минус): он тоже помнит.

У Бориса Рыжего есть стихотворение:

Городок, что я выдумал и заселил человеками,

городок, над которым я лично пустил облака,

барахлит, ибо жил, руководствуясь некими

соображениями, якобы жизнь коротка.

Вырубается музыка, как музыкант ни старается.

Фонари не горят, как ни кроет их матом электрик, браток.

На глазах, перед зеркалом стоя, дурнеет красавица.

Барахлит городок.

Виноват, господа, не учел, но она продолжается,

все к чертям полетело, а что называется мной,

то идет по осенней аллее, и ветер свистит-надрывается,

и клубится листва за моею спиной.

Прошлое клубится за нашей спиной, ненужное нам уже прошлое, какое-то убогое (но прекрасное, прекрасное, дивное прошлое), и там найдется место всему: и баночке, и постиранным полиэтиленовым пакетам, и нашей тревоге, и нашему лепету, и крику.

И мы живем каждый день – как новую жизнь. В смысле, с тем же упорством. И это уму непостижимо.

Вроде есть вещи, которых будет хотеться всегда:

замки, устрицы, пальмы – ничего подобного,

Атлантический океан – как с гуся вода,

виноградник в колечках – сто раз опробованное —

прованские маки, оливковые стада,

овечки вечности с боков поездов сверхскорых,

а люди, которые, без которых…?

Простолюдины, как оказалось.

Даже не ангелы, падшие или павшие

в сраженьях с космической темной кашей —

просто летняя буйность и зимняя чахлость,

гормональные крылья,

в порывах как бы нездешней пыли

не успеваешь ахнуть.

Поиски личного краха —

сбагрить себя в объятия вертопраха,

обновленная версия замусоренного «я» —

нелицензионная,

так что ей понадкусывают края

и надорвут клаксоны.

Хотелось друзей вытащить из щелей,

а они там ссохлись и стали хрупки,

посадить на клей

лапки их, стебельки, скорлупки —

ушки склеиться могут, такая ценность.

Прошлое значит «перехотелось».

Татьяна Щербина

Это очень круто сказано. Прошлое – это то, что перехотелось.

Иван Елагин многое знал про прошлое. Он, собственно, им и жил. В его стихах очень много России, которую он покинул, причем при вполне драматических обстоятельствах.

Поэтому у него много в стихах окон, дорог и звезд. Через них и идет прошлое. То вперед, то назад (прошлое всегда ходит ферзем, оно же не пешка). Течение времени – основной мотив стихов Елагина.

Моему сыну Серёже

Сурово и важно

Ветки скрипят на весу.

Как деревьям не страшно

Ночью одним в лесу?

Валится тучи темная башня,

А им не страшно!

Птица ночная крикнет протяжно,

А им не страшно!

Ветром они ошарашены,

А им не страшно!

Только вздохнут тяжко,

Да месяц блеснет – стекляшка,

Словно смахнет слезу.

Как деревьям не страшно

Ночью, одним, в лесу?

А может – не в силах сдвинуться

И потому стоят, не бегут,

А я вот живу в гостинице,

А зачем – понять не могу.

Гостиница многоэтажна,

И мне в гостинице страшно.

Кругом какие-то темные шашни —

Страшно!

Заревом красным окно закрашено —

Страшно!

И чего я мытарюсь?

Пойду к нотариусу,

Постучу в дверь его.

Войду и скажу:

– Я хочу быть деревом!

Я хочу, чтобы было заверено,

Что такой-то, такой-то – дерево

И отказался от человеческих прав.

В зелень себя разубрав,

Он теперь стоит у ручья

На страже.

И ему по ночам

Не страшно.

«Еще одна осень, еще одна осень», – твердил я себе, когда возвращался однажды по темной улице. Но слова (при всей их как будто многозначительности) казались бессмысленными. Мне не жаль было ни осени, ни себя, ни прошедшего года, ни вообще никого.

Когда же я открыл дверь в квартиру и зажег свет, то почему-то спросил вглубь квартиры ясным голосом (у окна напротив, у стула, у прихожей, у кухни и комнаты):

«Ну и кто еще умер сегодня?»

(Причем я имел в виду именно людей, а не стул, окно и прихожую.)

Разумеется, мне никто не ответил.

Золотое колечко тьмы

Телефон, положенный на зарядку на полу, с невыключенным телеграмом, не дает заснуть. «Блаам», – говорит золотая капелька. Кто-то опять поделился своей мыслью с миром.

В слове «блаам» есть другое слово, и ты его скоро произнесешь, как только доверчиво откроешь уведомление.

Все в этой жизни только притворяется чем-то другим.

Какой-нибудь очередной ужас или фейк приходит к тебе в дом сказочным звуком. Так в жизни должен бы начинаться танец безымянных фей или танец Феи Драже, но начинается очередной ужас-ужас.

В этом подлоге что-то есть.

А разве на самом деле не всё в этом мире так? Секс в любви только притворяется любовью (настоящий секс не знает любви: когда происходит секс, любви нет, она появится потом, когда все угомонятся, сходят в душ, пойдут делать кофе, станут искать по квартире брюки, очки или сигареты).

Эклер с белковым кремом, купленный в минуту слабости в «исполкомовском» магазине, только притворяется радостью – завтра к тебе придет раскаяние. Да и исполкомовский магазин только притворяется исполкомовским – так звала его прабабушка: но исполкомов давно нет, там лет тридцать уже что-то другое, прабабушки тоже давно нет, да и исполкомовским он мог зваться в ее времена только с большой натяжкой – он просто стоял и