Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

И, конечно, отдай и конфеты, и розовый шар…

Ольга Бешенковская

У той же Ольги Бешенковской есть еще один важный эпизод в воспоминаниях. Однажды Лидия Яковлевна попросила ее выбросить необыкновенно красивую коробку из-под конфет, которую в застой (еще одно слово, которое не поймут наши дети, но даже не это важно: опять, опять помойка) ей передали из Израиля. «Только, пожалуйста, – замнется она, – не выбрасывайте ее в контейнер возле моего дома. И вообще в этом районе».

Коробка действительно была прекрасная: золотистая, с серебром, с выпуклым узором, яркая – сказка из какой-

то неведомой жизни.

Сказку эту Бешенковская не выбросила, а отнесла к сы-

ну. Он потом еще долго с нею играл. (О, я помню эти коробки, например от халвы, которые были и игрушками для детей, и маленькими сейфами для иголок с нитками у взрослых: как же сложно мы жили.)

Но при следующей встрече Лидия Яковлевна, которая никогда ничего не забывала, спросит Бешенковскую: «Вы не забыли, выбросили? А куда?»

Это удивительно. Пережить и описать блокаду, потерять там мать, заниматься Герценом, лично знать Ахматову, Маяковского и Шкловского – и думать о том, где выбросили компрометирующую коробку. При этом держа на открытой книжной полке портрет опального Бродского.

Страх и тоску нельзя заесть – ни конфетами из цветной коробки, ни тремя порциями блокадной каши (доставшимися в счет уже умершей матери).

В своих «Записках» Гинзбург в одном из эпизодов рассказывает про женщину, встретившуюся ей в закоулках какого-то учреждения. С темным неменяющимся лицом та ест ложка за ложкой кашу из банки, и каши там, по блокадным понятиям, много.

– А у меня мать умерла, – остановила она проходившего мимо малознакомого человека, – каша вот по ее талонам… Такая тоска, невероятная. И ни за что не проходит. Думала – какое счастье съесть сразу три каши, четыре каши… Не получается, не хочу… Глотаю и глотаю, потому что тоска, она там глубоко, внутри: мне все кажется – станет легче. Эта каша, жижа опустится туда, вниз, придавит тоску, обволокнет ее, что ли. Ем, ем, а тоска не проходит.

Зачем она говорит это малознакомому сослуживцу? Чем он ей поможет? Он по своим делам бредет. Но мы-то понимаем, почему она коридорному полузнакомцу это сказать хочет. Потому что тоску одного человека только другой человек развеять может. А его нет.

Человек кричит и лепечет

Есть такие достаточно известные слова Мандельштама: «Ребенок кричит оттого, что он дышит и живет, затем крик обрывается – начинается лепет, но внутренний крик не стихает и взрослый человек внутренне кричит немым криком новорожденного. Общественные приличия заглушают этот крик – он сплошное зияние <…>, это вечное “я хочу, я живу, мне больно”».

Я читал однажды, отрываясь от работы, интернет-ленту на разных платформах, в телефоне (просто открывал, листал вниз): ощущение, что Мандельштам нашел два точных определения для человеческой словесной деятельности на людях. Либо крик, либо лепет.

(Я и про себя в том числе, я тоже ничем не лучше, ничем не выделяюсь из интернет-толпы.)

Понятно, что это только кажется, аберрация зрения (чтения): нет, это не так, не только крик и лепет, между еще умещаются «информируют», «анализируют», «просто говорят», но по закону яркого пятна все промежуточное – летит мимо.

От этого есть ощущение, что мы все (а мир тем более) находимся в постоянной истерике. Все это дает ощущение, что еще немного – и что-то треснет, полетит в тартарары.

Так мы переводим на письменный язык чувство собственной – ничем не объяснимой – тревоги.

Как у собаки. Перед землетрясением.

Я прощаюсь со всем, чем когда-то я был

И что я презирал, ненавидел, любил.

Начинается новая жизнь для меня,

И прощаюсь я с кожей вчерашнего дня.

Больше я от себя не желаю вестей

И прощаюсь с собою до мозга костей,

И уже наконец над собою стою,

Отделяю постылую душу мою,

В пустоте оставляю себя самого,

Равнодушно смотрю на себя – на него.

Здравствуй, здравствуй, моя ледяная броня,

Здравствуй, хлеб без меня и вино без меня,

Сновидения ночи и бабочки дня,

Здравствуй, все без меня и вы все без меня!

Я читаю страницы неписаных книг,

Слышу круглого яблока круглый язык,

Слышу белого облака белую речь,

Но ни слова для вас не умею сберечь,

Потому что сосудом скудельным я был.

И не знаю, зачем сам себя я разбил.

Больше сферы подвижной в руке не держу

И ни слова без слова я вам не скажу.

А когда-то во мне находили слова

Люди, рыбы и камни, листва и трава.

Арсений Тарковский

Недавно был забавный эпизод. Моя знакомая вывесила в фейсбуке стихотворение Арво Метса (родился в Таллине, умер в Москве, 1937–1997).

Поэт стоит в очереди за вермишелью.

Здесь же и его почитательницы.

Поэту немного стыдно.

Он стоял на эстраде,

Словно маленький принц,

Который никогда не ест.

Арво Метс

Первый же комментарий: «Это же сколько нужно воображения, чтобы придумать очередь за вермишелью?»

Смешно. Уже народилось не одно поколение, которое не может себе представить очередь за чем-то конкретным и тем, что может исчезнуть. Только очередь на кассу в супермаркете могут себе представить (а в тележке – банки, деликатесы, колбаса, сыр с плесенью, взвешенный в специальном отделе). О чем там лепечет Арво Метс в своем стихотворении, как маленький принц? Да неважно, детки: поливайте свою розу, дружите со своим лисом, наши детство и юность не ваши детство и юность.

(Тут в конец очереди к кассе пристраивается человек. У него в тележке не колбаса, не шампанское средней тяжести со скидкой, а люди, рыбы и камни, листва и трава. Странный он какой-то. Отодвинемся-ка от него подальше.)

Баночка

Доесть варенье и машинально

вымыть баночку. И смотреть

с недоумением: а зачем

тебе нужна эта баночка?

И не уговаривай себя, что будешь

что-то хранить в ней: были сотни,

тысячи предыдущих баночек и банок,

контейнеров,

коробок,

футляров,

пакетов,

бутылок,

ящичков,

которые так и не пригодились.

Или терзает тебя мысль,

что природа не терпит пустоты,