Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

прозе прустовского типа, а не в «рассказе о себе». Странно, как многие люди остались без этого воспоминания о рае. Я уверена, что это опыт каждого ребенка. Что вытесняет его?

Я читаю это и думаю, что странное, срывающееся какое-то стихотворение Тарковского – это как раз стихотворение еще «не говорящего» младенца, с чудесной перевернутой картинкой. Любая попадающаяся на глаза вещица видится сокровищем. И тут не до мерно текущего ритма. Вещица-сокровище прорывает ткань стихотворения, разрывает ее. Для этой вещицы надо придумать новый язык.

«Если и язык, то такой, которому никто не учит. В нем нет регулярных правил».

Ребенок вырастает, перестает быть младенцем, его учат правилам: например, играть в шашки. Но он-то знает, что это просто ширма: за этими так часто расстраивающими правилами (обязательно кто-нибудь съест твою шашку, рвущуюся в дамки) всегда есть высшие правила, что пообещают тебе неминуемую победу, прорыв, небесную дамку. А потом собьют тебе сердечный ритм.

Играющий ребенок

И в предчувствии мы проживаем

то, чего жить не придется. Великую славу.

Брачную ночь. Премудрую, бодрую старость.

Внуков – детей того сына, которого нет.

Нет, не пустая мечта человеческим сердцем играет.

Знает ребенок, зачем он так странно утешен.

Чем он играет.

Мы не видим лица. Мы глядим на него, как из двери

мать поглядела – и тут же спокойно уходит:

он играет. Белый луч на полу.

– Он еще поиграет,

я успею доделать, что нужно.

Время не ждет, он играет.

Перед самым несчастьем предчувствие нас покидает:

это уже не снаружи, это мы сами. Прекрасно

в этой неслышимой музыке, в комнате белой.

Так он в сердце играет,

ребенок, играющий в шашки.

Ольга Седакова

…Недавно был удивлен неожиданной параллелью. Интересно, удивилась бы Цветаева, узнав, что почти дословно повторила в своем сне эпизод с Маргаритой Николаевной из булгаковского романа?

Лечу над переулками Москвы. <…> Задираю прохожих. Какая-то дама в коричневом говорит мне: – «Покойница!» – «Вы больше покойница, чем я!» Залетаю в дом Фельдештейнов и с чувством веселой мести делаю какие-то гадости, – что-то со скатертью накрытого стола.

Один и тот же образ

детского счастья:

драма пряток и преследованья

в подвалах,

в старой крепости,

на графских развалинах.

О, несчастные дети Лондона!

О, мой бедный сын!

Ни разрушенных замков,

ни цибули

в чужом огороде,

ни зари,

ни туманной,

ни юности.

Игорь Померанцев

Нам снятся подозрительно похожие сны. Может, потому что текст всегда немного похож на сон? Ну или в крайнем случае – там всегда можно взлететь?

Стихотворение подобно самолету.

Самолет становится все совершеннее,

Проходя эволюцию от кукурузника до сверхзвукового

истребителя.

Но самое интересное впереди.

Нужно убрать крылья и взлететь.

Убрать двигатели и взлететь.

Снять обшивку и взлететь.

Когда останется одно только кресло пилота,

Пристегнуться и взлететь.

Виталий Пуханов

И вот Маргарита Николаевна становится стихотворением и взлетает.

Лучшее и последнее счастье, которое выпало нам на долю

Всего-то и было два дешевых свадебных кольца. Ради шутки. Никакого батюшки (разумеется), никакого загса. В первый же вечер «легко и бездумно сошлись». Просто поднялась к нему в гостиничный номер (который и достался ему почти по ошибке: слишком просторный, хороший). Место, где познакомились, соответствовало легкости поступка – богемный ночной клуб «Хлам». Наверное, и пьяны тоже были в хлам. Одно только непонятно: где там в клубе кольца продавались, пусть даже и дешевые? К тому же ночью.

Может, и придумала про кольца.

Ее потом часто упрекали в том, что она много «извращает», подтасовывает. А так как язык у нее злой, острый, то и придумки били по больному.

«Мне почему-то противно, что она его не бросила в печь, а поднесла бумажку к свечке».

Это упрек одной своей приятельнице, которая не сохранила листок со стихотворением, а в испуге перед обыс-

ком сожгла. Пойди проверь теперь, точно ли виновная жгла текст на свечке. Но слово произнесено, и нам тоже уже противно.

Хотя какая разница, где жечь?

Надежда Яковлевна Мандельштам. «Отщепенка, беженка, нищенка-подруга». Ей нравилось, как ее называл муж.

Но нищенка-подруга и отщепенка не всегда была отщепенкой и нищенкой.

Ирина Одоевцева зафиксировала потом с чужих слов: открывается дверь, и в комнату входит молодой человек в коричневом костюме. Он коротко стрижен, а в зубах у него папироса.

Молодой человек решительно подходит к Георгию Иванову, протягивает руку и говорит: «Здравствуйте, Жорж! Я вас сразу узнала. Ося вас правильно описал – блестящий санктпетербуржец».

Георгий Иванов растерян, он не знает, можно ли поцеловать неожиданному юноше руку.

Он еще никогда не видел женщин в мужском костюме. В те дни это было совершенно немыслимо. Только через много лет Марлен Дитрих ввела моду на мужские костюмы. Но, оказывается, первой женщиной в штанах была не она, а жена Мандельштама. Не Марлен Дитрих, а Надежда Мандельштам произвела революцию в женском гардеробе. Но, не в пример Марлен Дитрих, славы это ей не принесло.

Надежду Яковлевну это воспоминание тоже злило. «Я была не в костюме, а в пижаме!»

Еще лучше. Выйти к незнакомому мужчине в пижаме. Чего она так злилась?

Вообще была очень дерганой, эксцентричной. Настоящее дитя Серебряного века. К тому же была бисексуальна. Никогда этого не скрывала. Эмма Герштейн (это она, она жгла рукописный листок на свечке, хотя перед этим в первой книге Мандельштам писала, что именно Эмма между обысками спасла архив поэта, но, видимо, повестка уже поменялась) отомстила потом сполна словесной обидчице.

…В своем дневнике Ольга Александровна Ваксель тоже сообщает, что Надежда Яковлевна была бисексуальна, и описывает сцены, подобные рассказанным здесь, и даже превосходящие их.

(Перед этим Герштейн рассказывает о двусмысленной, точнее, вполне «односмысленной» ночной ситуации, в которую сама попала в квартире у Мандельштамов, когда, на свою беду, опоздала на последний трамвай.)

Надежда Яковлевна была похожа на обезьянку. Такая же быстрая, некрасивая, хулиганистая. Серебряный век, а скорее, просто сложный характер бил ключом лимонадной Ипокрены.

То вдруг пройдется вприсядку по коридору чинного советского санатория. Или устроится в уголке и с кроткой улыбкой лепит в кресле за столиком из пластилина непристойные фигурки.

Но потом обезьянка вытянула