Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

полк об отмене атаки на вражеские позиции. Мне почему-то так же стало жалко (в смысле горького сочувствия) ваши новые стихи – как тех пацанов, которые сквозь дым и взрывы несли уже никому не нужное донесение на никому не нужной войне. Вот сейчас в мире вирус, война и кризис, а тут ваши стихи. Прорвались.

Даже как-то в поэзию снова стал верить.

Ничего более важного про свои тексты я не читал.

Мужу одной моей коллеги

приснилось,

будто бы он идет через Красную площадь,

его останавливают двое вооруженных людей,

надевают на него наручники

и говорят:

мы принуждены вас расстрелять,

но вы сами можете избрать день своей казни:

седьмого ноября

или первого мая.

Но муж коллеги из этого сновидческого стихотворения не будь дураком ответил, что, дескать, очень занят по службе. И именно в эти дни слишком занят.

А жаль,

сказали вооруженные люди

и сняли с него наручники.

Мара Маланова. «Сон»

«Мне приснился сегодня странный сон, – рассказывал мне однажды мой приятель, который тоже уже стал для меня призраком. – Меня в нем беспокоило очень, что резинка на конце моей трости истерлась, и поэтому всем слышно, как она стучит по полу, когда я иду».

Мой бывший приятель – инвалид, поэтому вынужден всегда ходить с тросточкой. Его однажды даже грозились не пустить в самолет (увидели, что там, в трости, есть острый штырь для гололеда, на штырь надет набалдашник, но все равно типа холодное оружие: «Надо сдать в багаж» – а куда инвалиду без палочки?), но, слава богу, потом все-таки разрешили.

Где этот дяденька, мой бывший приятель, теперь? Где стучит своей призрачной для меня уже тросточкой? Неважно. Главное, что стучит. Пусть у него будет все хорошо.

человек человеку воздух

земля и цветок —

говорит Мара Маланова. А потом продолжает, что от голоса чужого ей идет ток – прямо в ее ладонь. И эта ладонь почему-то правая. А мы? Где мы-то? А мы вот где:

…а левая горяча

и я как воздух плаваю

у твоего плеча

Еще до того моего выхода на студеный полночный неожиданный балкон, до самой еще задумки написать текст о призраках, я прочитал в ФБ пост, который меня сразу поразил узнаванием. Я же сам все это как будто видел в известном детском советском фильме, но не смог так сказать, не схватил, не посмел сформулировать.

Андрей Синельников:

Посмотрел сейчас «Про Красную Шапочку» как некую одиссею, где главный герой – конечно, не Шапочка. Это не про ее путешествие. Герои здесь – волки. Толстый и худой. Шапочка для них – больше чем главная героиня. Она – Рок, фатум, античный хор и рука судьбы, которая ведет их через ряд превращений, метаморфоз, от профессоров до дам, через травму детства, переживаемую здесь и сейчас. От себя сегодняшнего – к настоящему себе. Как Одиссей в своих вынужденных трансформациях (врать ему приходилось много), они проходят через перерождение – в отличие от Шапки и других занимательных, но статичных персонажей. Чтобы в конце, замаскировавшись ветками, уйти к Вечной Матери, навсегда, в закат.

Господи, это же очевидно. Так вот почему мне так всегда было грустно в детстве от этого фильма. И вот почему все эти пляски и песни Поплавской, и бабушки, и звездочета в конце фильма мне не нравились. А этих уходящих волков было жаль. Потому что мы все друг для друга призраки. А что может быть сильней и печальней уходящих от тебя призраков?

Троица

Три сына моих нерожденных.

Воинство.

Украшение рода.

Разные одинаково разные,

Но моя порода.

Первенец, наверное, Дима.

Уже двадцать семь.

На голову меня выше.

Подначиваю,

Почему не женат до сих пор.

Папа, я просто ищу лучшую.

Дима спит в животе своей мамы,

На кладбище,

В Алуште.

Второй точно Андрей.

Тут невозможен спор.

Андрею двадцать.

Он студент меда.

Он мед моей жизни.

Умный, хитрый, быстрый, как барс.

Андрея вырезали из жизни

И выбросили в эмалированный таз.

Жена боялась, что не родит,

Что мы не потянем погодков.

И не сказала мне об аборте.

Третий, наверное, еще возможен.

Третьего я не знаю имя.

Может, я и живу до сих пор,

Чтобы сделать его.

Осторожно,

Красиво.

Не для фамилии.

Не для пресловутого следа

В смешной Вселенной.

Просто топать куда-то вместе.

И мальчик немного стесняется

Отца старого деда.

Юрий Смирнов

Впрочем, ночью не днем: днем улица оживает. Это ночью тут звучали шаги людей, которых я любил. Кого-то десять лет назад, кого-то совсем недавно. И до сих пор звучат.

А утро и день нас от всего этого берегут. Ш-ш-ш-ш, проехала машина. Ш-ш-ш-ш, проехала ей навстречу другая. Мороз и солнце. Ты еще дремлешь, друг прелестный? Не спи, все машины пропустишь.

«…Вы снились мне сегодня, Дмитрий. Внезапно, в поле (!)», – пишет мне на днях в личные сообщения одна женщина.

В нашей израильской милой деревне появился Д.В. Я, правда, просто мимо проходила, мне сказали, что русский поэт приехал, но я не верила, что кто-то доберется, да еще и в пандемию, что за бред. Иду и вижу: стул прям в поле, а на стуле сидите вы. Я посмотрела на вас удивленно, со взглядом: «Дмитрий, как вас сюда занесло?» Вы пожали плечами, улыбнулись и продолжили читать свои стихи.

Пустому полю я еще стихи не читал.

Надо попробовать.

Бог точно знал, кому какая честь,

мне лишь одна, не много и не мало:

всегда пребуду только тем, что есть,

пока не стану тем, чего не стало.

Вот так звучит полностью та строфа Ахмадулиной, часть которой я бормотал в начале.

«Вы можете мне подобрать картинку к этому тексту? Что-нибудь про призраков», – спросил я у своего знакомого Дмитрия Волкоша, зная, как он хорошо чувствует все визуальное. Однажды он остановился, присел на корточки и сфотографировал что-то у подъезда, на земле, на мерзлом асфальте. Какой-то пакет, бутылка, снег, красное и