Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

…Совершенно неясно, отчего ты просыпаешься с той или иной строчкой в голове. Как правило, это бывает перед рассветом. Если недоспал.

Я иногда просыпаюсь с «Очаровательно, снег выпал! И началась себе зима».

Ни к погоде, ни к осадкам, ни к Саше Соколову это отношения не имеет. И зима не началась, и снег не выпал. Но почему-то в голове именно эта строчка катается.

В идеале можно было бы написать рассказ. С какой строчкой или навязчивой фразой люди просыпаются.

Но иногда они просыпаются с лавандовым цветком во рту. И не знают, что я уже придумал название книги. Там, в названии, есть слово «стрекоза». И она бессмертна.

Цветок без твоего имени

Три неизвестных соцветья принесли мне на кухню и поставили в вазу. Длинный стебель, на нем три-четыре огромных бутона-раструба, похожих на каллы (но это не каллы). Один цветок отвалился, я его поставил в отдельную вазу для маленького цветка. Такая камера-одиночка, отдельная жилплощадь, Иудушка Головлёв.

Цветы живут в людских сердцах;

Читаю тайно в их страницах

О ненамеченных границах,

О нерасцветших лепестках.

Черубина де Габриак

Это всего лишь первое четверостишие, все стихотворение я цитировать не буду – мало какие стихи того времени выдерживают полное цитирование. Но первая строфа мне нравится.

Три неизвестных соцветья стоят и одуряюще пахнут. Сладким запахом (я даже сейчас его чувствую с кухни).

Три длинных соцветья (с отвалившимся от них индивидуалистом и, видимо, вундеркиндом) мне, как уже было сказано, неизвестны.

Цветы белоснежные, пестиков несколько, пестики светло-зеленые, расходящиеся, с головами Змея Горыныча, на самом конце – набалдашнички черные. Кто вы, алё? Мы вас на ботанике не проходили. Откуда вы – имя, имя, сестра?

Цветы, понятно, не отвечают.

Можно, конечно, взять отвалившегося брата, допросить, порезать его мучительной рябью, но он не ответит. Можно и всю семью под пытку пустить, но тоже не ответят. «Пускай со мной умрет моя святая тайна, латинский мой извод».

А на этом стеклянном шарике только Ты

мне и светишь, хоть Ты стареющий злой фарцовщик.

Думал ли Ты когда, что взойдут цветы

вот такие из нищих маленьких безотцовщин.

Я танцую тебе, смеюсь, дышу горячо,

как та девочка у Пикассо, да-да, на шаре.

Ты глядишь на меня устало через плечо,

Апокалипсис, как рубильник, рукой нашаря.

Вера Полозкова. «Хорошо, говорю»

Попытался найти название цветов в интернете. Но разве русскому человеку интернет что расскажет?

«Белые цветы на длинных ножках соцветья». Интернет подсовывает алые розы.

Полез в интернет-магазин – «Доставка цветов в шляпных коробках».

Полез по картинкам – «Белые каллы ценой 1680.00 р.». Да не каллы, не каллы!

Так и умру, не узнав, как назывались эти три неизвестных соцветья, с длинной и твердой (но не мясистой) ножкой, на которой растут три-четыре отдельных бутона-раструба, с одним отвалившимся Иудушкой Головлёвым. Или Павлик Морозов, цветок-пионер, отрезанная десятина.

…Теперь совсем о другом. Однажды мне показали стихи Миклоша Радноти, которые он писал по дороге в лагерь уничтожения. Его расстреляли и бросили в общую могилу, после смерти стихи были найдены в тряпье, в которое превратилась его одежда.

У тебя на руках покачиваюсь

тихонько.

Тебя на руках покачиваю

тихонько.

У тебя на руках я словно дитя

малое.

И ты как дитя у меня, и тебя

я балую.

Руками меня обнимаешь, когда

мне боязно.

Руками тебя обнимаю, и мне

не боязно.

Смертельную тишь ты гонишь,

меня на руках

пестуя.

У тебя на руках сквозь смерть,

как сквозь сон,

прошествую.

Миклош Радноти, 20 апреля 1941 г.

Перевод Д. Самойлова

Мы всё время забываем, сколько зла было, есть и будет в мире. Что мы только эти безымянные для кого-то цветы на подоконнике. Наше время истекло, лепестки начали свой лепесткопад.

Господи, не допусти, шепчешь ты на чьем-то подоконнике, Господи, не допусти, не обрывай мои соцветья, не выбрасывай меня в помойку уничтоженья, я тебе еще послужу.

Призраки

Несколько лет назад ночью открыл балкон, встал на порожек, и улица такая пустынная (ни одной машины не проедет, только стоят припаркованные, а раньше всегда кто-то прошумит, прошуршит шинами – вымерли они все, что ли? может, и мира уже нет, и я один остался, то ли мир призрачный, то ли я сам уже призрак, просто еще не знаю об этом).

Я так болел 16 лет,

Что не заметил основного.

А Основной спускает свет

На алкаша и на святого.

Потащишь на работу ты

Едва проснувшееся тело,

А в голове взойдут цветы.

Такое дело.

Такое дело, что отнюдь

Не надо страха.

Когда попросят что-нибудь,

Отдай рубаху.

Когда прижмутся, до конца

Останься верен.

Всю боль, всю память от отца

Пусти на север.

Там есть еще продолжение у Дмитрия Касаткина, но мне не нравится. Поэтому прерву здесь. В целом стихотворении сделан перенос последней строчки предпоследней строфы на первую строчку последней. А так делается, когда стихотворение выдыхается, а ты хочешь его все равно дописать. Такое вялое переваливание из одной строфы в другую. Не строфа, а призрак строфы. Не надо. Но «пусти на север», но «отдай рубаху», а самое главное, «такое дело» – отличные.

Мы призраки. Нас нет. Но мы как будто существуем. Зависнем же в этом внутреннем междуречье, проговорим все свои стихи до конца. Мы даже не замечаем, как много думаем о том, чего нет уже, о том, что привиделось. А может, и не существовало никогда. «Пока не стану тем, чего не стало», – бормочу я про себя: я часто это бормочу из Ахмадулиной. Там есть начало «Всегда пребуду только тем, что есть», но я всегда бормочу про себя только вторую строчку. Тоже своего рода призрак, призрак строчки.

…Когда я после десятилетнего перерыва написал свои новые стихи, мне в личные сообщения стукнулся старый знакомый.

Я хотел еще написать, что меня так пронимало последний раз на просмотре прошлогоднего фильма «1917» про двух солдат Первой мировой, которые несли донесение в соседний