Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

зеленое с серым. Когда он раскадрировал и показал мне, я удивился: это была настоящая абстрактная картина. Но он увидел ее во вполне тривиальном мусорном натюрморте.

(Помойка – вообще в последнее время место моего паломничества. Что-то я туда зачастил. То неделю назад я все выбрасывал, то вчера вдруг решил освободить все ящики под раздвижной кушеткой. В девять часов вечера вынул оттуда все, перебрал, что-то засунул обратно, а что-то затолкал в пластиковые пакеты, вынес в фонари и темноту. Сверху одного пакета лежал красно-черный шарф: мы покупали его два года назад в Берлине. Когда оставил пакеты у контейнеров (вдруг все эти приличные вещи кому-то понадобятся, какому-нибудь бомжу или просто бедному человеку: пусть кого-то согреет этот шарф, пусть он еще людям послужит), отойдя на несколько шагов, вдруг повернулся и помахал шарфу рукой. Прощай. От этого «прощай» неожиданно защемило сердце. А вот это было совсем не то, что я хотел в тот момент испытать.)

«Мне нужно, чтоб было не страшно, не грустно, а именно зыбко». На эту мою просьбу об иллюстрациях к еще не написанному тексту о призраках Дмитрий Волкош прислал мне сразу несколько, на выбор. Мне больше всего понравились стулья. Они были из пластика, прозрачные, темные и в луче откуда-то идущего света.

Пора, толстый волк. Пора, худой. Наше первое путешествие закончилось. Но скоро начнется новое. Посидите же немного на призрачных, туманных стульях, отдохните перед дальней дорогой – и в путь.

…Волки ушли, уменьшились, истаяли, превратились в точку, а я лег спать.

Утром проснулся – и засмеялся.

Перед самым пробуждением я видел угрожающий сон с абсолютно безвыходной для меня ситуацией. И просто одним усилием воли прервал его.

– Ускользнул, – усмехнулся я, когда проснулся.

А те странные существа стоят в опустевшем моем сне, тянут в никуда свои бесполезные кривые пальцы-щупальцы, ищут меня и, наверное, растерянно переглядываются.

Жалко, что я не заметил, что у одного из этих неприятных существ на шее накручен красно-черный шарф, который кто-то тайно подобрал вчера на озябшей ночной помойке.

Прорваться в дамки, стать Маргаритой

«Я так давно родился, что вижу иногда, как надо мной проходит зеленая вода», – написал Тарковский.

Я так давно родился, что запомнил эти строчки Тарковского неправильно: вода там не зеленая, а студеная. И никто не исправит, хотя могли бы.

Поговорил тут по телефону о шезлонгах (они мне не нужны, где я и где шезлонги? – просто так поговорил), в интернете теперь постоянно начинаю видеть рекламу дачной мебели.

Посмотрел статью про фаюмские портреты (для общего развития) – теперь в фейсбуке мне предлагают похоронные принадлежности.

Ну так почему не пойти дальше? Написал строчку с чуть перевранным текстом, открыл почту, а там баннер: «Студеная вода, студеная, не зеленая».

Я бы и с этим неожиданным поучением смирился, но вот с чем я никогда не смирюсь, так это со сбивом ритма в этом стихотворении.

Смотрите сами:

Я так давно родился,

Что слышу иногда,

Как надо мной проходит

Студеная вода.

А я лежу на дне речном,

И если песню петь —

С травы начнем, песку зачерпнем

И губ не разомкнем.

Почему вдруг в предпоследней строке ритм затыкается? «С травы начнем», тут мы уже немного споткнулись, а потом вообще начинаем панически крутить в голове и на языке «песку зачерпнем»: «пе́ску зачерпнем», «песку́ зачерпнем»?

Инерция стихотворной речи нас заставляет ждать совсем другую музыкальную схему, но Тарковский безжалостен: он оставляет еще и «петь» без рифмы, а рифмует «зачерпнем» и «разомкнем». Дальше не легче.

Я так давно родился,

Что говорить не могу…

(Слышите? Слышите? Тут вторая строчка опять выпирает, она ломает напевность, перечеркивает рисунок.)

И город мне приснился

На каменном берегу.

(И «каменный» тут слишком длинное слово. И только потом все опять возвращается на привычные нашему уху рельсы.)

А я лежу на дне речном

И вижу из воды

Далекий свет, высокий дом,

Зеленый луч звезды.

Ну слава богу, радуемся мы. Это было досадное искажение линии партии, головокружение от успехов, сумбур вместо музыки. Но напрасно и рано мы радуемся.

Я так давно родился,

Что если ты придешь

И руку положишь мне на глаза,

То это будет ложь,

А я тебя удержать не могу,

И если ты уйдешь

И я за тобой не пойду, как слепой,

То это будет ложь.

Конец света. Прямо заказывай фаюмский портрет и ложись в могилу. Почему Тарковский написал такое странное стихотворение? Зачем? Даже голова от него разболелась. А в стихотворении Ольги Седаковой с ритмическим рисунком все как у людей, даже любезно ударения поставлены.

Болезнь

1.

Больной просыпался. Но раньше, чем он,

вставала огромная боль головная,

как бурю внутри протрубивший тритон.

И буря, со всех отзываясь сторон,

стояла и пела, глаза закрывая.

И где он едва успевал разглядеть

какую-то малость, частицу приметы —

глядела она. Поднимала, как плеть,

свой взгляд, никогда не любивший глядеть,

но видевший так, что кончались предметы.

И если ему удавалось помочь

предметам, захваченным той же болезнью,

он сам для себя представлялся точь-в-точь

героем, спасающим царскую дочь,

созвездием, спасшим другое созвездье.

Как будто прошел он семьсот ступене́й,

на каждой по пленнице освобождая,

и вот подошел к колыбели своей

и сам себя выбрал, как вещь из вещей,

и тут же упал, эту вещь выпуская.

<…>

Седаковой в одном интервью сказано:

…ведь младенец, infans по-латыни – это «неговорящий». Насколько я знаю, почти не описанная в литературе эпоха жизни. Только Лев Толстой помнил себя младенцем, которого купают. Но о первых встречах со словом он ничего не рассказывает. Раннее детство меня и интересует больше всего. Это другой мир, в который еще не вошла социализация и не разложила все по своим полочкам. <…> Первое, что с нами происходит еще до всякой травмы, – это захваченность реальностью, богатой, значительной, чудесной. Любая попадающаяся на глаза вещица видится сокровищем. Я до сих пор люблю эти сокровища. Но говорить о них уместнее в стихах или