Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

Как будто я уже умер, в раю, и иногда, чтоб сильней почувствовать свое послесмертное блаженство (в одном апокрифе было такое, совершенно людоедское: как праведникам в раю для пущего курортного наслаждения раз в году разрешалось посмотреть на мучения грешников в адском пекле), для того чтоб сильней ощутить свое очевидное райское наслаждение, я подслушиваю жизнь оставшихся на земле людей.

Они ссорятся, скрипят кроватью, занимаются своим псом, извиняются за его вой перед соседями, а я не извиняюсь, не ссорюсь и если скриплю кроватью, то только потому, что ее надо давно отправить на свалку Истории. Как и меня.

Пораженный таким моим смирением, иногда ко мне спускается Бог.

Он потыкает меня палочкой – как жука. Я – ноль внимания. Типа умер.

Но Бога не проведешь.

«Видимо, замерз просто», – думает Он.

Поэтому Он наклонится ко мне огромным сияющим лицом (его не окинуть взглядом, тем более что и глаза-то закрыты, просто чувствую кожей и под сомкнутыми веками невозможное, но не обжигающее его сияние) и спрашивает: «Что ты хочешь? Чтобы прекратить притворяться?»

Он-то думает, что я, как в сказке «Морозко», скажу заиндевевшими губами: «Ничего, батюшка».

Но не на того напал.

«Пенсию и премию, – говорю я голосом Инны Чуриковой и открываю глаза. – Государственную премию и персональную пенсию!»

Но Бог тебе даст не то, что ты просил. Или даст, но всегда как-то немного криво.

…Студенты моего поэтического семинара два года назад подарили мне зимние ботинки. Какой-то немыслимой красоты. «Это лимитированная серия!» «Модный торговый дом!» «Стоят бешеных денег!» «Носить вам их, Дмитрий Борисович, не сносить!» (Как в воду глядели.)

Вчера надо было выйти к метро, товарища встретить, ну я и надел их в первый раз, чтоб тренду соответствовать. Вышел из квартиры, пошел по лестнице. Бум, бум. Подошва не сгибается, звук как от средневековых сапог. «Наверное, – растравляю себя, – соседи думают, что это к ним Каменный гость идет. Или не к ним».

На улице гендерная самоидентификация пошатнулась. (Мы модную повестку уважаем.) Встретились Эсмеральда в моем лице (правда, уже без козы) и испанский сапог. Пытка такая была. Тоже средневековая.

Иду я и думаю: «Люди специально реконструкциями занимаются – спят в лесу, носят кольчуги, землю едят, но мне-то за что?»

Бум, бум – это я иду уже по улице, по льдистой, новогодней, веселой зимней улице: подошвы по-прежнему не гнутся.

Вы знаете, что такое, когда не гнется подошва? А я объясню.

Это когда ты ходишь, как робот в советских фильмах, не сгибая колен. Просто ноги передвигаешь. Параллельно.

Дошел я таким макаром, отважным пионером-героем до угла Егерской, помогая себе руками (нет, не по земле, а так, из стороны в сторону), и понял, что гори оно всё синим инквизиторским пламенем.

И товарищ мой у метро, и ботинки, и модный приговор, и дом этот тоже модный, неведомый, и, главное, ученики, ученики мои, всё гори: просто не дойду.

Вернулся домой (бум, бум), вполз на свой этаж, открыл дверь, стянул ботиночки-нескороходы, разогнул колени, надел валеночки, обычные свои валеночки, нелимитированные, для простых людей, за семь тысяч всего, со скидкой, без причуд. Вышел из дома. Тюх-тюх к метро по снежку. Красота.

Так я понял, что я и высокая мода, как Моцарт и яд, две вещи несовместные. Но студентов своих простил. Я же всегда их учил, что стихи – это дело опасное. Спотыкающееся.

…15 января 1919 года Бостон был затоплен патокой. Взорвался гигантский резервуар с мелассой (это так называемая кормовая патока, побочный продукт сахарного производства: похожа на сироп, темно-бурая, пахнет специфически).

Волна сахаросодержащей жидкости неслась по улицам города, сметая все со своего пути. Она двигалась, как автомобиль, со скоростью 60 километров в час. Это был сладко-горьковатый поток. Он утопил в себе двадцать одного человека, а сто пятьдесят еще угодили в больницы.

Эта хлынувшая масса патоки не была предназначена для кондитерских изделий, нет: катастрофа произошла на алкогольном заводе компании Purity Distilling Company, ферментированная меласса в то время широко использовалась для получения этанола.

Ну вот как раз накануне «сухого закона», введения полного запрета, владельцы поспешили изготовить и реализовать как можно большее количество продукции.

За что и поплатились.

Поэзия, я буду клясться

Тобой и кончу, прохрипев:

Ты не осанка сладкогласца,

Ты – лето с местом в третьем классе,

Ты – пригород, а не припев.

Борис Пастернак

Нет, Борис Леонидович, вы ошиблись. Поэзия – это не пригород и уж точно не лето. Поэзия – что-то горьковато-сладкое, которое всегда хотят запретить, но всё не запретят, и которое нужно не для пирожных и конфет, а для выпивки.

Иногда думаешь: что же будет, если все стихи, написанные людьми в той же России за один месяц, хлынут на улицы? Нам всем тогда несдобровать. А если хлынут стихи, написанные за два века, то все будем под ними погребены.

Подсолнечник

Не знаю, что тому виною,

Но был засушлив этот год,

И пахло гарью торфяною

От высыхающих болот.

У обмелевшей переправы,

Где обнажился дна кусок,

Торчали высохшие травы,

Как гвозди, вбитые в песок.

Ничто не радовало взгляда.

И он передо мной возник,

Как солнца дальнего двойник,

За пыльной изгородью сада.

Он цвел, не ведая печали,

Средь зноя, среди дымной мглы,

И лепестки его торчали,

Как зубья дисковой пилы.

Он врос в земли тугую бездну

Корней сцеплением тугим, —

И стало то ему полезно,

Что было гибельно другим.

А я стоял у той ограды,

Молчали пыльные листы,

И, не дающие прохлады,

Склонялись чахлые кусты.

И пот ручьями тек по коже,

И было небо все в дыму,

И душно было мне, – и все же

Я не завидовал ему.

И никогда мне не мечталось

Стоять, как желтые цветы,

На трав смертельную усталость

Бесцельно глядя с высоты.

Вадим Шефнер

Просто представьте себе. Вдруг из-за усталости металла ли (как в случае с патокой), камня ли библиотек, то ли просто порвется какой-то вселенский мешок – но разойдутся соединенные заклепками стальные листы, побелка, кирпичи, треснут вселенские швы.

Мы услышим сперва громкие хлопки, напоминающие пулеметные очереди, дрогнет земля, как будто прошел гигантский поезд, – и на улицы