По закону и по совести - Аркадий Иосифович Ваксберг

Конечно, было бы лучше сразу задержать паренька, произвести обыск — это значительно упростило бы нашу работу. Но ведь никакой уверенности в том, что найден именно тот, кого мы искали, не было. Было только подозрение. Как же могли мы обидеть человека тяжким обвинением, не разобравшись, не убедившись в своей правоте?

Я отпустил его, а к вечеру уже не сомневался в том, что наши поиски увенчались успехом.

Поликлиника, в которой Василий Маслов (так звали паренька) несколько месяцев назад проходил медицинский осмотр, сообщила, что в лечебной карте зарегистрирована его группа крови: вторая.

В учебном журнале был отмечен отказ Маслова от занятий в физкультурном зале на турнике из-за пореза руки — это случилось как раз на следующий день после кражи последней телефонной трубки.

У преподавателя литературы оказалась тетрадь Маслова. Она не отличалась особой опрятностью. Учителя это огорчало. Нас нисколько, потому что на одном из листов был ясно виден след засаленного пальца. Его узор полностью совпал с теми двумя, которые мы нашли в кабинах.

Утром Маслова задержали. Он ни в чем не сознавался. Он кричал и плакал. Он требовал обыска. Он так настойчиво его требовал, что делать его не было смысла: трубки он явно прятал не дома. И действительно, обыск ничего не дал.

Ничего, если не считать таких вот пустяков: ботинка, след которого полностью, во всех деталях, повторил след из кабин, варежки, связанной из таких же шерстяных «волосков», что уже побывали по нашей просьбе в химической лаборатории; ножичка с зазубринами, где под сильным микроскопом нашли частицы того металла, из которого сделан перерезанный телефонный провод, и, наконец, радиоприемника, динамик которого, по заключению экспертов, был сделан из телефонной трубки.

Круг замкнулся. Впереди был суд.

Суд? Не слишком ли строго? Я спросил об этом Гришу, думая о белобрысом пареньке, доставившем нам столько хлопот, а государству — ущерб, и немалый. Но ведь еще мальчишка, жалко. И к тому же страстный радиолюбитель. Из-за того и крал…

— А мне, думаешь, не жалко? — закричал Гриша. — Но разве я виноват, что он преступник? Или, может, ты виноват? Или еще кто-нибудь? Никому не нужны добрые дела, если путь к ним лежит через преступление. Для преступления нет никаких оправданий. А жалость, мой милый, плохое лекарство. Жалостью никого не вылечивали. И если бы мы с тобой этого парня не нашли вчера, он сегодня срезал бы очередную трубку: ему это, видно, понравилось. Но мы его нашли и не найти не могли, потому что нет преступления, которое после себя не оставляет никаких следов. Какие-нибудь остаются всегда. Ах, до чего же мне бы хотелось, чтобы это знали такие, как Маслов!..

Он замолчал. Молчал и я: первый раз в жизни я ощутил радость законченной работы, исполненного долга. Но мысли мои все время возвращались к тому пареньку, которого ждала расплата. И Гриша, видимо, думал о том же.

— Как способному радиолюбителю, — заговорил он снова, — я жму ему руку. Как преступника, совершившего преступление, я не колеблясь отдам его под суд. Потому что таков закон.

Подумал и решительно повторил:

— Да, таков закон.

ПАЛОЧКА-ВЫРУЧАЛОЧКА

Я знавал одного бездельника, который ушел из школы, поскольку ему надоело выслушивать упреки за двойки: так он объяснял потом свой уход.

На работу он, конечно, тоже не устроился — понимал, что и там не обойтись без упреков: недаром его любимой поговоркой была идиотская «шутка» тунеядцев — о том, что-де работа дураков любит. Наш герой к дуракам себя, разумеется, не причислял.

В его жизни мало что изменилось. Он ел то же самое, что раньше, одевался так же, как раньше, развлекался так же, как раньше. И при всем том не знал никаких хлопот.

Нельзя сказать, чтобы он стал преступником: он не грабил, не мошенничал, даже не стоял на бойком углу с протянутой рукой. Он добывал деньги для своей «сладкой жизни», казалось бы, честным путем: у папы и мамы. Им казалось, что сынок их бедненький, слабенький, нервный. Зачем раздражать его, зачем от него что-то требовать? Как бы он не рассердился, не заболел!..

Проходит год, другой, сынку уже перевалило за восемнадцать, а он все никак не может определиться. Да и зачем определяться? Живет на всем готовом, в деньгах отказа нет.

Вызывают усатого «мальчика» в милицию, интересуются, сколько еще собирается сидеть на родительской шее. Ему бы хоть покраснеть… А он только бубнит:

— Вам-то какое дело?! Как хочу, так и живу. Не преступник, кажется…

…Мы познакомились с ним в суде. Как было сказано в судебной повестке, рассматривалось «дело о паразитическом образе жизни гражданина Кривенко М. А.». Гражданином Кривенко М. А. как раз и оказался наш незадачливый герой. На какой-то момент мне даже стало его жалко: он никак не мог понять, чего от него хотят.

Ему говорили:

— Есть закон, по которому все обязаны трудиться.

А он отвечал:

— Ну и что?..

Ему говорили:

— Вас предупреждали трижды о том, что вы должны устроиться на работу и жить на свои трудовые деньги.

А он отвечал:

— Ну и что?..

Ему говорили:

— Вы здоровый молодой человек — и бездельничаете.

А он отвечал:

— Ну и что?

Ну и что? Да ничего: будет работать. Потому что есть закон, специально касающийся таких вот прожигателей жизни.

Те, кто уклоняется от общественно полезного труда, ведет праздный образ жизни, — словом, все те, кого в народе метко называют тунеядцами, могут быть выселены на несколько лет в определенные районы страны. Там они обязаны трудиться. Не будут трудиться — примут к ним меры другие.

Надо прямо сказать, тунеядцев выселяют не в Сочи и не в Ялту. Есть у нас в стране места посуровей, поглуше, без пальм и магнолий, без газа и теплоцентралей. Именно там бездельники, не пожелавшие честно работать в родном городе, приобщаются к труду, к тем азам человеческого существования, которые доступны любому, но которые они сами не смогли — не захотели! — понять.

Закон не случайно так решительно борется с бездельем. Ведь оно тесно связано с другим злом, от которого тоже пора решительно избавляться.

Чтобы было яснее, о каком зле идет речь, расскажу про одну встречу, которая была у меня в городе Ростове.

Я ездил туда в командировку и побывал в нескольких школах. Мы долго говорили с ребятами о том, что я