Спартак. Легенда и реальность - Владимир Анатольевич Горончаровский

гладиатор. Сам Спартак, храбро бившийся в первом ряду, пал как полководец» (Flor. II. 7). Последняя фраза представляет для нас интерес, потому что в римской литературе, начиная с I в. до н. э., сложилось определенное представление о достойной смерти полководца на поле боя[84]. Считалось, что она оправдана, если дает возможность добиться победы или избежать позора поражения. Кроме того, готовность полководца доблестно умереть создавала образец поведения для окружающих его воинов и могла повлиять на вышедшую из-под контроля ситуацию, даже в том случае, когда уже начиналось повальное бегство. При этом особенно часто римские полководцы достойно погибали в тех сражениях, которые они проигрывали. Ведь храбро сражаться до конца — это значит не только избежать плена, но и обрести посмертную славу. Кстати, именно этим руководствовался уже упоминавшийся Марк Центений Пенула, когда «оберегая свое доброе имя, страшась будущего позора — если он уцелеет в поражении, которое навлек своей дерзкой неосмотрительностью, — бросился в гущу врагов и погиб под их мечами» (Liv. XXV. 19. 16).

Скорее всего, гибель Спартака произошла в разгар битвы, когда «он был убит с ожесточением, но не остался неотмщенным» (Sallust. Fr. Hist. IV. 41). Видимо, следуя римской военной практике[85], сражавшиеся рядом с ним предпочли скрыть эту смерть от других воинов, чтобы она не стала причиной окончательного поражения. Павшего полководца могли скрытно вынести из гущи схватки и спрятать втайне от римлян. Если бы Спартак действительно погиб, покинутый всеми и окруженный врагами, тогда непонятно, почему «тело его так и не было найдено» (App. BC. I. 120). Вряд ли Красс упустил бы возможность поглумиться над погибшим противником, доставившим ему так много неприятностей.

О завершении того дня Аппиан писал: «Большое число спартаковцев еще укрылось в горах, куда они бежали после битвы. Красс двинулся на них. Разделившись на четыре части, они отбивались, пока не погибли все, за исключением шести тысяч», попавших в плен (App. BC. I. 120). В этом можно видеть указание на то, что в заключительной фазе столкновения с Крассом участвовали четыре легиона восставших, продолжавших сражаться в правильном строю. Как и многие утверждения Аппиана, фраза «погибли все», а «число убитых и установить было нельзя», в данном случае явно является гиперболой[86], также как непомерно завышенная цифра погибших в сражении у реки Силар воинов Спартака, приводимая Титом Ливием — 60 000 человек (Liv. Per. 97). Считается, что в битвах с участием римской пехоты на поле боя погибало не более половины разбитой армии[87].

В то же время римляне насчитали всего тысячу своих погибших солдат (App. BC. I. 120). На этой цифре римских потерь стоит остановиться особо. Ей можно доверять, ибо она вполне соответствует напряженному кровопролитному сражению. Вспомним, что столько же легионеров Юлия Цезаря погибло в 45 г. до н. э. на юге Испании при Мунде, в самой жестокой и, может быть, опаснейшей из всех битв этого известного полководца[88]. Недаром после нее он сказал своим друзьям, что «часто сражался за победу, теперь же впервые сражался за жизнь» (Plut. Caes. 16).

В итоге можно сделать вывод, что после смерти Спартака его войско отступило в относительном порядке и многие уцелели, поскольку преследование со стороны римлян, видимо, из-за наступления темноты, возобновилось не сразу. По словам Орозия, «...остальные, те кто, ускользнув из той битвы, бродили [по Италии], в ходе многочисленных облав были уничтожены различными полководцами» (Oros. V. 24. 8). При этом большинство спартаковцев остались на юге Италии, а ушедших в северном направлении уже в Этрурии полностью разгромил Помпей (Luc. Amp. Lib. mem. 45. 5). Поскольку их пятитысячный отряд по численности был равен легиону, можно предположить, что Спартак набрал его в Цизальпинской Галлии и эти люди просто возвращались в родные края. Превознося свои заслуги, с чувством исполненного долга, Помпей писал сенату: «в открытом бою беглых рабов победил Красс, я же уничтожил самый корень войны» (Plut. Crass. 11).

Естественно, плененные Крассом рабы не могли рассчитывать на милость торжествующих победителей. Их ожидала мучительная смерть на крестах, установленных вдоль Аппиевой дороги, протянувшейся от Капуи, где началось восстание, до ворот столицы. На основе несложных расчетов можно представить себе эту уходящую за горизонт цепочку крестов, отстоявших друг от друга на расстояние немногим более 30 м. Эту мрачную атмосферу расправы с восставшими рабами наглядно запечатлел в своем историческом полотне ««Проклятое поле». Место казни в Древнем Риме» художник Ф. А. Бронников[89]. Картина произвела в свое время настолько эмоциональное впечатление на европейскую публику, что кураторы выставки «Кровь Спартака. История римских рабов», проходившей в столице Италии в 2017 г., сделали ее главным живописным акцентом всей экспозиции.

С точки зрения римского менталитета, в демонстративной жестокости массовых казней не было ничего ужасного, ведь в данном случае речь шла о преступниках, пытавшихся нарушить привычный порядок вещей. В бесчеловечном приказе о распятии всех пленных вполне могли бы прозвучать слова, которые Тит Ливий вложил в уста Сципиона Африканского по поводу жителей испанского Илитургиса: «мы... наказываем их за вероломство, жестокость и злодейство. Наступил момент отомстить за гнусное избиение наших соратников. Пусть останется в веках суровый пример, чтобы никто никогда, ни при каких обстоятельствах, не осмелился обидеть римского гражданина или воина.» (Liv. XXVIII. 19. 8). Свою роль, видимо, сыграло и стремление Красса продемонстрировать, насколько его участие в разгроме армии Спартака превосходит довольно скромную победу Помпея. Их давнее соперничество теперь обострилось с новой силой. Ведь еще до событий Спартаковской войны самого богатого человека в Риме «мучило, что Помпей достиг замечательных успехов, предводительствуя войсками, что он получил триумф до того, как стал сенатором, и что сограждане прозвали его Магном, то есть Великим. И когда однажды кто-то сказал, что пришел Помпей Великий, Красс со смехом спросил, какой же он величины» (Plut. Crass. 7).

Сторонники и противники обоих полководцев в сенате долго и бурно обсуждали вопрос о том, кого же из них можно считать победителем в рабской войне. В конце концов, почести достались Крассу, но его надежды на желанный лавровый венок большого триумфа не оправдались. Теперь, когда угроза миновала, возобладало мнение, что война велась с недостойным противником и такой легкой победе больше подходит «зелень Венеры», т. е. венок из мирта. Дело было в том, что, с точки зрения римского права, враги — это те, кому римский народ объявляет официальную войну или они сами объявляют ее римскому народу, а беглые рабы — это всего лишь разбойники и грабители. В итоге Крассу был назначен малый триумф, или