Вена. Прогулка по лабиринту - Дарья Викторовна Вильке

На этом месте лет четыреста назад был сплошной погост. Несколько кладбищ делили землю за городской чертой: на одном хоронили знатных горожан, другое осталось со времен чумных эпидемий, третье взяла себе больница. А там, где сейчас Технический университет, хоронили «бедных грешников», казненных на том месте, где потом построили Оперу.

«Братство смерти» — венское общество, основанное и финансируемое супругой австрийского императора Фердинанда Второго итальянкой Элеонорой Гонзага и официально благословенное папой Урбаном Восьмым, было театрально-таинственным, мрачным и милосердным — совсем венским. «Братья» брались обеспечить любому венскому отщепенцу, самоубийце или преступнику достойные похороны, чтобы тот непременно попал после смерти куда надо. Правда, не совсем бескорыстно те, кто вступал в братство, надеялись, что достойно похороненные замолвят за них словечко «по ту сторону». Братство изначально пользовалось всеми мыслимыми привилегиями и избрало своей штаб-квартирой капеллу святого Георга в императорской Августинеркирхе, а каждого, кого торжественно принимали в организацию, заносили в специальный реестр, украшенный барочным черепом. Вступить в братство мог любой, даже женщины и даже ремесленники, но это в теории. На практике же большая часть «братьев» принадлежала к венской аристократии и духовенству, а потому почти всё, что связано с «Братством смерти», до сих пор засекречено.

Для венцев «братья» превратились в олицетворение самой смерти. Закутанные в черное с головы до ног: балахон с капюшоном, закрывающим лицо, поверх балахона кожаная куртка с вышитым на спине императорским орлом, — они появлялись с крестом в сопровождении двух монахов-августинцев на месте казни, а когда дело было сделано, несли гроб с телом казненного на плечах до Карлсплац и торжественно хоронили на погосте, отведенном для бедных грешников.

После случая с Бенедиктом Лахнером Иосиф Второй наложил на эту «пляску смерти» у городских ворот вето — ограничил «братьев» в правах, разрешив приступать к своим обязанностям лишь через день после казни, а потом, лет через десять, совсем их запретил. Кладбища на Карлсплац закрыли, кладбищенские часовни сровняли с землей, всё поделили на участки, продали и застроили.

И вроде бы всё закончилось и прошлое унес ноябрьский влажный ветер, но, уходя с Карлсплац вечером, лучше всё-таки не оглядываться. Чтобы не увидеть, как вместо туристов и случайных прохожих из темноты проступают словно танцующие Totentanz — «пляску смерти» — короли и шуты, проповедники и ростовщики, рыцари и монахи, купцы и крестьяне, юноши и старики. Ну и Бенедикт Лахнер с безликими братьями в черном.

Часть вторая

Кабинет редкостей, или О Смерти с большой буквы, венском безумии, эксцентриках и черном юморе

В своих «Письмах из турецкого посольства» 1717 года знаменитая английская путешественница леди Мэри Уортли-Монтегю писала об императорской Кунсткамере в Вене: «Два помещения были заполнены реликвиями, усыпанными драгоценными камнями. Мне показали какое-то распятие и заверили, что Христос с этого распятия однажды очень внятно говорил с кайзером Леопольдом». По сути, это всё, что вам нужно знать о сути Вены и создавших ее Габсбургах. Потому что вся Вена, как и венский характер, это настоящая кунсткамера, кабинет редкостей.

Витрины Кунсткамеры в венском Музее истории искусств похожи в полумраке на сосуды, в которые заперт какой-то другой мир. Из чернильно-синей темноты смотрят на тебя кричащая фурия, Гесперида с драконом и странный знаменосец, филигранно выточенные из слоновой кости; выстраиваются причудливыми рядами кубки из халцедона и лазурита, изготовленные знаменитыми мастерами из итальянской династии Мизерони для императора Рудольфа Второго; мерцают нефритовые чаши, которые должны были излечить от болезней почек, бокалы из рога носорога, будто бы способные обезвредить любой яд, и безоары в золоте, дающие облегчение при меланхолии и эпилепсии.

Венский характер — это настоящая кунсткамера, кабинет редкостей

Йозеф Хайнц Старший. «Портрет императора Рудольфа Второго». 1594. Музей истории искусств, Вена

Влюбленный в каббалистические и алхимические материи император собирал свой причудливый кабинет редкостей не просто так — он создавал собственный имперский микрокосмос. Его кунсткамера была театром власти, а каждый экспонат — бутафорией имперского спектакля про мощь династии Габсбургов. Кубками, бокалами, страусиными яйцами в богатой оправе и скульптурами из слоновой кости должны были восхищаться, они должны были демонстрировать богатство, могущество и тонкий вкус владельца. В Габсбургскую Кунсткамеру водили иностранных дипломатов и представителей знати, потому что это и обработанная лучшими мастерами коллекция минералов, и зримое свидетельство территориальных прав императора, постоянного расширения империи и его власти над земными недрами. Точно так же это и сама Вена. Всё, что составляет венскую суть, — от преклонения перед смертью и пресловутого венского китча до черного юмора и знаменитого венского брюзжания, — всё давно превратилось в бренд, в легенду. В живой кабинет редкостей.

6• Глава

Венский данс-макабр и юноша с косой

Однажды один из частных предпринимателей венского ритуального сектора выпустил рекламу на спичечных коробках. Слоган, напечатанный крупными буквами, гласил: «Курение вредит вашему здоровью, но гарантирует мне рабочее место». В этом — вся Вена. И черный юмор, и фирменное венское панибратство со смертью, и очень венский абсурд.

Да, Вена была и остается городом абсурда. Того кафкианского, с фрейдистскими нотами, что вызревал на берегах Дуная веками, что Австрийская республика унаследовала от Австро-Венгерской империи и что не в силах вытравить никакие мигрантские орды. Новоприбывшие принимают эту философию абсурда скорее радостно — потому что она заразительна, она — везде. Абсурд подмигивает с экранов телевизоров, приветствует со страниц газет, всплывает в повседневной жизни и никак не дает о себе забыть. И самое абсурдное в венском абсурде — соединение смешного и трагического. Наверное, в этом его «учебная функция», потому что кажется, что выжить в этом мире возможно, лишь научившись воспринимать с улыбкой и жизнь, какой бы она ни была, и смерть.

Иногда кажется, что для венца смерть куда важнее жизни. В этом он как был барочным человеком, так и остался. И сама Вена до сих пор живет в ментальном мире барокко — со всей его театральностью, макабром, иллюзорностью, скрещенной с пугающей реалистичностью и приземленностью, со страстью к красивой жизни и показному величию, с отсутствием прямоты и с иносказательностью, с вездесущими ментальными кодами, когда говорят одно, а в этом зашифровано совершенно другое, а если не поймешь — не сможешь тут нормально существовать, с ханжеством и своими, венскими формулами этикета, без которых тоже невозможно встроиться в местную систему, и при этом с торжеством цифры,