Царьград - Денис Старый

— Моя жена… — прохрипел он сорванным голосом, в котором звучала одна лишь мольба.

Главный комиссар, облеченный властью самим императором и действовавший в строгом дипломатическом согласовании с генерал-губернатором Витусом Берингом, на мгновение задумался.

За те три дня, что он негласно изучал обстановку на острове, он сделал один безошибочный вывод: если здесь и остался лидер, способный поднять племена на восстание или склонить их к миру, то это жена русского лейтенанта. И хотя комиссар имел полные полномочия прямо здесь и сейчас лишить Овцына звания лейтенанта морской пехоты, он рассудил иначе. Пусть это делает Адмиралтейство в Петербурге. Тем более что в Охотске его уже ждали официальные депеши о немедленной переправке Дмитрия Леонтьевича в европейскую часть России. И живая, лояльная жена-островитянка могла стать в этой политической игре очень сильным козырем.

— Да, хорошо. Забирайте свою жену и отправляйтесь, — кивнул комиссар, и в его голосе прозвучало нечто похожее на уважение. — В самое ближайшее время вас ждет сложный, изнурительный переход. Но мы снабдим вас всем необходимым: несколько шуб из меха каланов, рукавицы из них же, теплые шапки, шали… Всё это позволит вам и вашей супруге не бояться сибирской стужи. Впрочем, отправим мы вас несколько иначе. По реке Амур. Там не так сильно мерзляво, как нынче на северах.

Комиссар сделал паузу, словно оценивая произведенный эффект.

— С китайцами вышло соглашение. Временное, пока, но русские корабли, имеющие на борту менее десяти пушек, отныне имеют право проходить по этой реке. А там уже не так чтобы сильно далеко, особенно по местным меркам. Дойдете до Енисейска, оттуда будете доставлены в Миасс. А уж из Миасса нынче налажены ямские станции вплоть до самой Казани. Теперь дорога до Петербурга составит даже меньше года, как бы летом в Петербурге уже не были. Но ответьте мне честно, лейтенант: готовы ли вы к тому, что ваша жена будет рожать в пути, а потом, с младенцем на руках, продолжать этот тяжелый тракт?

Вопрос был не праздный, он бил в самую точку. Но оставлять здесь свою жену, в неизвестности, среди тлеющего пепелища бунта… В Дмитрии Леонтьевиче сейчас взыграл тот самый первобытный мужской эгоизм, которого обычно было крайне мало в этом благородном человеке. Он не мог ее здесь оставить.

— Да. Я отправлюсь. Самому Государю на поклон пойду, в ноги упаду, повинюсь, — хрипло, но твердо ответил Овцын, опираясь на плечи матросов. — Только умоляю, прекратите эту кровь! Тех, кто не присягал Императору на верность, не карайте слепо. Больше половины из них уже начали принимать Христа всем своим сердцем. Это будут верные, русские люди… Если только остановится резня.

— Я это уже понял. И не извольте беспокоиться, — комиссар смягчил тон. — В одной из моих депеш Государю будет прямо указано, что вы, как и отец Сергий, сыграли в умиротворении этих земель немалую роль. Я сочувствую вам. И, как ни странно, я сочувствую даже вам, Мартын Петрович.

Комиссар медленно повернулся в сторону Шпанберга, который стоял в углу неподвижно, словно потемневшая от времени тень.

— Удивительно, как складывается история, — задумчиво произнес посланник генерал-губернатора Витуса Беринга. — Вы оба хотели блага для Российской Империи. Но стремились добиться его абсолютно разными, взаимоисключающими способами. Было бы иначе, возжелай вы в самом деле пойти против российской короны — подобного доверительного разговора прямо сейчас не состоялось бы. Вы бы уже болтались на реях. А так… Господа, собирайтесь в дорогу. И вас, Мартын Петрович, я настоятельно попрошу больше не заниматься самоуправством. Не пробуйте защищаться. Моих людей здесь, на острове, сейчас не больше, чем ваших. Но поверьте мне на слово: без моего приказа никто из них не сдастся, они будут драться до последнего вздоха. Если хотите убиться головой об стену — можете и дальше сопротивляться моей воле.

Никто больше воле комиссара не сопротивлялся. Даже радовались увидеть капитана поникшим. Это к Овцыну были противоречивые чувства у людей. К Шпанбергу однозначное — те, кто оставался на острове, ненавидели капитана. А его приспешников представитель Тайной канцелярии быстро вычислил и нейтрализовал.

Спустя два часа тяжелые кованые ворота форта Дима-муа с протяжным скрипом отворились, впуская внутрь промозглый ветер с океана.

Овцын щурился от тусклого, но все равно режущего отвыкшие глаза дневного света. Матросы бережно вели его под руки по грязному, истоптанному солдатскими сапогами снегу. Навстречу ему, сквозь расступающийся строй угрюмых, сбитых с толку гарнизонных солдат, бежала женщина. Ее темные волосы выбились из-под теплого платка, глаза были полны слез, а округлившийся живот выдавал скорое приближение новой жизни.

Она не произнесла ни слова. Просто рухнула перед ним на колени, прижимаясь лицом к его истерзанным, перевязанным свежими тряпицами рукам. Дмитрий Леонтьевич, превозмогая ломоту в сломанных ребрах, опустился рядом с ней прямо на грязный снег и прижал к себе.

Чуть поодаль, окруженный плотным кольцом гвардейцев комиссара, стоял Шпанберг. С него сняли шпагу. Фрегат «Севастополь» обошел чуть остров и стоял на якорях рядом. Ну а старший лейтенант Георг Франс Митволь решил в итоге, что с него не убудет, если сам явится для разговора к местным.

Шпанберг смотрел на воссоединение Овцына с женой тяжелым, нечитаемым взглядом. В нем больше не было ярости, лишь пепел сгоревших амбиций и осознание того, что его железная хватка, которой он пытался удержать этот край, оказалась ошибкой.

На следующее утро рейд у острова ожил. На мачтах фрегата «Севастополь» и сопровождающего его корвета хлопали на ветру паруса.

Овцын стоял на палубе. Жена жалась к его боку, пряча лицо от соленого ветра на его груди. В трюме, под надежной охраной, находился Шпанберг.

Корабль вздрогнул, когда якорь оторвался от морского дна. Дмитрий Леонтьевич смотрел на удаляющийся скалистый берег, на деревянные башни форта, названного его именем, и думал о том, что ждет их впереди. Ледяные воды Охотского моря, широкое русло неведомого Амура, скрип ямских телег, пронизывающий холод Сибири и, наконец, блестящий, беспощадный Петербург.

Путь к прощению и новой жизни только начинался, и он обещал быть куда страшнее любого шторма. Но чувствуя биение двух сердец — своей женщины и своего нерожденного ребенка — Овцын знал, что дойдет до конца. И для чего он это делает.

Глава 9

Петербург.

15 декабря 1726 года.

Нева уже могла, казалось, выдержать и прилет пушечного ядра, и не проломится лед, так казалось. На дворе стояло явно ниже десяти градусов мороза, а то и все пятнадцать. Но в отапливаемой купальне русского императора, в левом крыле Зимнего