Царьград - Денис Старый

Но длилась тишина и мир между человеком и грызунами недолго.

Тяжелая дверь вдруг жалобно заскрипела, а затем с грохотом распахнулась настежь, ударившись о косяк. В проем хлынул тусклый свет пасмурного дня, на мгновение ослепив Овцына.

На пороге, заслоняя собой свет, стояла массивная фигура.

— Ну что, гаденыш… Наговорил на меня? Смотрят теперь на меня, словно на человека без чести… — зло, с присвистом прошипел вошедший. — Порядку не знаешь сам… Бунтарь!

Мартын Петрович Шпанберг. Именно он влетел в помещение. Казался пьяным, но так же пошатываться и трястись можно было бы и при сильном перевозбуждении, ну или у человека случился некотролируемы приступ агрессии.

«Сейчас будет бить», — обреченно, но почему-то почти с юмором подумал Дмитрий Леонтьевич, внутренне сжимаясь в комок.

О жестоком нраве Шпанберга на флоте уже ходили жуткие легенды. Лишь недавно по его прямому приказу двух солдат запороли линьками до смерти. А эта нелепая, братоубийственная гражданская война на островах, недавно принявших подданство российского императора, и вовсе сорвала с этого человека все моральные тормоза. Шпанберг понимал, что воюет против своих же, ну если следовать Колониальному Уставу. Хотя вслух отказывался считать туземцев таковыми, и это осознание делало его зверем.

Шпанберг тяжело шагнул внутрь. Подошел вплотную. Овцын ждал удара кованого сапога по сломанным ребрам.

— Рассказывай. Подробно, — голос Шпанберга лязгнул металлом, но, вопреки ожиданиям, бить он не стал. Он лишь навис над лежащим пленником, словно грозовая туча. — Что ты говорил тому старшему лейтенанту, который приходил к тебе вчера⁈

Дмитрий Леонтьевич на секунду опешил. Он даже подумал, не впал ли в беспамятство, не начался ли у него горячечный бред. Какой лейтенант? Никаких разговоров не было. В эту камеру не заходил никто из пришлых, кроме конвоира с миской пойла, да и тот молчал. Влил похлебку, сунул в рот Овцына кусок лепешки и ушел.

Но оцепенение длилось лишь долю секунды. Шестеренки в голове Овцына — голове не просто офицера, но вождя, привыкшего брать ответственность за целое племя — закрутились с неимоверной скоростью.

Шпанберг чего-то боится. Шпанберг думает, что к Овцыну кто-то прорвался. Шпанберг подозревает измену в собственных рядах.

Мощнейший инстинкт выживания, присущий любому живому существу, ударил в кровь адреналином, заставляя забыть о боли в сломанных ребрах. Пленник медленно, превозмогая слабость, поднял голову и посмотрел прямо в налитые кровью глаза своего мучителя. Игра началась.

«Кто-то ведет свою игру», — эта мысль вспыхнула в одурманенном болью сознании Овцына.

Если Шпанбергу подкинули слух о каком-то разговоре с лейтенантом, значит, капитана намеренно выводят на чистую воду. Провоцируют. Заставляют действовать опрометчиво, совершать ошибки. Дмитрий Леонтьевич ухватился за эту идею, как утопающий за соломинку. Значит, там, за стенами этого гнилого сарая, началось тайное разбирательство! Он не забыт.

— А ведь всё могло бы быть совершенно иначе, Дмитрий Леонтьевич… Почему ты стал изменником? К чему вот это вот всё…

Голос Шпанберга неожиданно дрогнул, прозвучав с надрывом. Однако даже истинно христианское сердце Овцына не дрогнуло в ответ. Никакой жалости к врагу не было. Слишком много крови пролилось по вине этого человека, чтобы сейчас верить его фальшивым сантиментам.

— Ты говорил ему, старшему лейтенанту этому, с фрегата Севастополь, о том, что местные дикари давали присягу Государю Императору? — сцепив зубы, спросил Мартын Петрович. Его губы предательски тряслись.

И нет, это был не страх. Это была ярость, с которой Шпанберг боролся внутри себя. Он из последних сил сдерживался, чтобы прямо сейчас не начать топтать тяжелыми сапогами лежащего на земле русского офицера. Впрочем, офицером он Овцына больше не считал — лишь презренным предателем.

— Почему ты молчишь⁈ — вдруг сорвавшись на визг, выкрикнул Шпанберг.

Самоконтроль лопнул. Тяжелый кованый сапог со страшной силой врезался в и без того переломанные ребра лежащего лейтенанта. Овцын захрипел, судорожно глотая спертый воздух, перед глазами поплыли кровавые круги.

— Довольно! Я услышал достаточно!

Резкий, как удар хлыста, и властный голос ворвался в полумрак каземата.

Сквозь пелену боли Дмитрий Леонтьевич понял, что в помещение неслышно вошли еще несколько человек. Он попытался выгнуться, чтобы разглядеть вошедших, но истерзанное тело отказалось повиноваться.

— Развязать Овцына! — бросил в темноту тот же ледяной, не терпящий возражений голос.

Дмитрий Леонтьевич даже не сразу поверил, что эти слова звучат наяву.

— Кто вы такой⁈ Старший лейтенант… Вы не смеете распоряжаться в моей вотчине! И чином я выше, — рыкнул Шпанберг, подобно загнанному в угол зверю. Он резко обернулся к двери и заорал: — Стража! Почему допустили сюда посторонних⁈

Ответом ему была мертвая, звенящая тишина. Ни топота солдатских сапог, ни лязга оружия. Охранников в коридоре больше не было.

Из тени шагнул человек. Тот самый, что считал себя вправе указывать самому Шпанбергу.

— Я — главнокомиссар генерал-губернаторства Америка, — произнес незнакомец с легкой, почти издевательской усмешкой. — Вы меня не знаете, капитан, и именно этим я воспользовался. Действуя тайно, я успел досконально разобраться в ваших кровавых хитросплетениях. Вина за произошедшее лежит не только на Дмитрии Леонтьевиче, хотя его действия и носят преступный характер. Я обвиняю в мятеже и самоуправстве вас, Шпанберг.

— Вы не смеете мне приказывать или обвинять! Я сейчас же велю… — задыхаясь от гнева, начал капитан.

— Вы больше никому и ничего не прикажете, господин Шпанберг, — жестко оборвал его комиссар. — Те офицеры, что были лично преданы вам, уже арестованы. Сейчас их конвоируют на фрегат «Севастополь». И я точно знаю, что больше никто за вас здесь не вступится. Обстановочка в вашем форте, знаете ли, накалена до предела. Народ озлоблен. Очень сильно озлоблен. Вашей крови хотят все.

Тем временем двое крепких матросов, бесшумно появившихся из-за спины комиссара, уже споро перерезали путы на руках и ногах Овцына. Дмитрий Леонтьевич попытался встать, но ноги подогнулись. Кровь, хлынувшая в онемевшие конечности, обожгла огнем. Матросы молча подхватили его под руки, не давая упасть в грязь.

— Вы оба будете доставлены в Петербург, — вынес вердикт комиссар, глядя на измученного лейтенанта. — Пока мы будем идти до устья Амура, я составлю все необходимые сопроводительные бумаги. Но до отплытия вам, Дмитрий Леонтьевич, предстоит выполнить одну задачу. Вы приведете сюда, в форт, всех мужчин и воинов племени, которые могут угрожать русскому владычеству на островах. Крови больше не будет. Мы должны спокойно договориться о мирном общежитии. Они — такие же верноподданные императора, как и иные. Тем паче, что немало кто принял Христа.

Овцын тяжело поднял голову. В его потускневших