Царьград - Денис Старый

их хитросплетенном сознании Христос и древние духи слились воедино, образовав причудливый пантеон. Они шептали молитвы Богородице, сплетая ей венки-леи, и называли старых идолов именами апостолов, о которых Сергий рассказывал вечерами у костров.

Но среди воинов уже укоренилось железное убеждение: новый Бог пришел на эти берега и оказался сильнее старых. Почему? Потому что старые боги в гневе насылали на людей черную хворь, от которой гнили заживо, а слуга нового Бога — исцелял.

Дмитрий Леонтьевич знал настоящую причину этих «чудес». Сергий, в юности грезивший медициной и изучавший анатомию в Европе, оказался здесь не случайно. Святейший Синод, отправляя миссионеров на край света, понимал, что слово Божье лучше доходит до сердец, если подкрепляется хиной, скальпелем и чистыми бинтами. Сергий собирал местные травы, много разговаривал с травницами, свои знания передавал им, варил отвары, вскрывал гнойники и останавливал лихорадку. А когда медицина была бессильна, в дело вступала исступленная, фанатичная молитва. И туземцы видели: тот, кто искренне верит новому слову, почему-то выживает чаще. Самоубеждение? И такое может быть.

Тишину площади нарушало лишь потрескивание факелов на стенах форта. Люди смотрели на него…

Дмитрий — вождь Дима Муа — шагнул вперед и молча обнял жену. Его огрубевшие, мозолистые руки, покрытые пороховой гарью и шрамами, легли на ее спину с невыносимой, дрожащей нежностью. Он бережно прижал ее к себе, осторожно сместив вес так, чтобы не давить на туго обтянутый тканью, уже заметно выступающий живот, в котором билась жизнь его наследника. В этот момент он не был вождем. Он был мужчиной, прощающимся со своим миром.

С тем миром, который дорог ему неимоверно, но который он готов покинуть, чтобы мирок жил дальше. Самопожертвование — очищающий душу огонь.

Вдруг плотная стена расписанных татуировками тел дрогнула. Отец Сергий, раздвигая плечи суровых воинов, протиснулся в самый центр круга. На его изможденном лице, покрытом пылью и испариной, горели лихорадочным огнем глаза.

— Я пойду с тобой, Дмитрий, — голос священника прозвучал хрипло, но решительно, разрывая звенящую тишину. Он поправил холщовую сумку с медикаментами на плече. — Я буду нужен там.

Дмитрий медленно отстранился от жены. Повернул голову. Взгляд, которым он одарил священника, был тяжелым, как болотная крица, принесенная сегодня для очередной выплавки металла.

— Нет. Ты останешься здесь, — произнес он.

Его тон был ровным, тихим, но от этого леденящего спокойствия мурашки бежали по спине. В нем не было ни капли от того горячего петербургского лейтенанта, который мог спорить, горячиться или доказывать свою правоту.

За последние месяцы, когда остров захлебывался в крови, когда Дмитрию пришлось взять на себя абсолютную, диктаторскую власть, чтобы племя выжило… Когда его собственным рукам приходилось вершить суд и безжалостно казнить предателей на глазах у всех — вот тогда в горниле этой ответственности и выковался новый человек. Человек, чьи приказы не обсуждались.

Дима Муа смотрел на священника взглядом абсолютного монарха, и Сергий, побледнев, медленно опустил глаза, понимая, что спор окончен.

И только немногие — самые близкие, те, кто стоял с ним в одном строю, — знали правду. Может только лишь ОНА.

Вся эта показная, почти театральная жестокость, леденящие кровь расправы над предателями и железная, не терпящая возражений воля… все это было лишь мучительной ломкой. Внешне мужественный, закаленный морем характер лейтенанта на поверку оказался недостаточно жестким для той мясорубки, в которую он угодил. Ему приходилось ломать себя каждый день, вытравливать из души остатки гуманизма. И мало кто догадывался, что каждый вынесенный им смертный приговор, каждый безжалостный приказ преследовал лишь одну цель — сохранить племя. Выиграть время. Заставить обезумевших от крови недругов соблюдать хоть какие-то, пусть даже не произнесенные вслух, но незримо существующие законы войны.

А война была страшной. С одной стороны — внутри племени. Многие имели старые обиды, не позволяющие жить вместе и создавать новое общество.

Ну а с другой стороны — это люди Мартына Петровича Шпанберга, высадившиеся на берег, забравшего власть у Овцына. Сперва они лютовали от безнаказанности, огнем и мечом выжигая прибрежные деревни. А потом… потом они начали лютовать от животного страха.

Дима Муа и его воины показали пришельцам, что этот остров — не покорная колония, что это такие же люди русские, как и другие, что с ними нельзя силой, только силой. Они продемонстрировали, что умеют не просто защищаться, но и крайне эффективно, почти искусно умерщвлять людей.

Даже внутри мощных фортов, которые русские методично возводили, вгрызаясь вглубь острова, не было спасения. Ни один частокол, ни один каменный бастион не гарантировал, что в темноте часовой не получит в шею бесшумную отравленную стрелу. Местные воины, словно тени, находили немыслимые лазейки в обороне. Они бесшумно перемахивали через высокие стены, таились в тенях пороховых погребов, резали спящих солдат и растворялись в джунглях до того, как поднималась тревога.

Конечно, их убивали. Но гавайские воины, принявшие новые правила игры, дали священный зарок — не сдаваться живыми. Если побег был невозможен, они маниакально, без секундного колебания перерезали себе горло железными ножами. Ножами крайне дурной, грубой выделки, которые оставляли рваные раны, но делали свое дело. И самое горькое для Дмитрия было то, что ковать это примитивное, но смертоносное железо научил их именно он.

— Все, моя душа. Я больше не могу стоять рядом с тобой, — хрипло, словно глотая битое стекло, произнес Дима Муа, а по-русски — Дмитрий Леонтьевич. — Я становлюсь слабым. А мне нужно слишком много сил для того, что я должен сделать.

— Я тебя никогда не забуду, — сказала она и добавила: — я тебя никогда не увижу.

— Ну же! Ты сильная. А Господь… его пути неисповедимы. Молитесь Христу, он поможет во всем.

Он наклонился и поцеловал свою жену. Свою яростную воительницу, которая еще недавно могла броситься с копьем на мушкеты, а теперь превратилась в маниакально осторожную мать. Она берегла себя, прислушивалась к каждому его слову о том, как нужно сохранять плод, как правильно питаться, чтобы выносить дитя, бившееся под ее сердцем.

Он не выдержал и снова заглянул в ее глаза. Темные, бездонные, полные вековой печали. Они манили, гипнотизировали, умоляли остаться. Она все понимала. Знала, что он идет на верную смерть, и знала, что удержать его нельзя.

С нечеловеческим усилием воли Дмитрий заставил себя отвернуться, разрывая этот мистический, сводящий с ума зрительный контакт со своей любимой — обвенчанной с ним по всем канонам православной церкви.

Вокруг них, в плотном кольце, застыли лучшие люди племени. Не только свирепые воины в боевой раскраске, но и ремесленники, строители каноэ, жрецы.