Царьград - Денис Старый

минут и освободить своего вождя. Но они не делали этого. Они исполняли его последнюю волю. Овцын чувствовал на себе эти взгляды. Он шел на свою Голгофу, спасая их, а его Нинуа уже получила свою личную Голгофу — стоя у ворот, она оплакивала живого мужа.

На следующий день, когда солнце уже начало клониться к западу, окрашивая океан в цвет запекшейся крови, джунгли расступились. Перед конвоем вырос Главный форт — шедевр и одновременно уродливый шрам на теле острова.

Это была мощная, циклопическая постройка, возведенная по всем правилам фортификационной науки Кевгорна и Вобана. Никакого тростника и пальмовых листьев. Глубокий ров, на дне которого торчали заостренные колья, ощетинившиеся гласисы, и земляные валы, укрепленные тяжелыми фашинами и туго сплетенными габионами. Стены из корабельного леса и тесаного камня вздымались неприступной твердыней. На угловых бастионах тускло поблескивала медь тяжелых двенадцатифунтовых пушек, чьи жерла хищно смотрели в сторону джунглей и бухты. Над главными воротами, сколоченными из толстенных досок железного дерева, тяжело висел на штиле Андреевский флаг. В воздухе стоял густой, едкий запах дегтя, немытых тел, квашеной капусты и сгоревшего пороха — запах чужой, безжалостной империи.

Когда тяжелые ворота со скрипом растворились, впуская отряд внутрь, двор форта встретил их звенящей тишиной. Сотни солдат и матросов выстроились на плацу. В центре, заложив руки за спину, стоял он.

Капитан Мартын Петрович Шпанберг. Сухой, жилистый, с обветренным до черноты лицом, испещренным глубокими морщинами, и холодными, колючими глазами хищника. На нем был щегольской, несмотря на жару, камзол, а на боку висела тяжелая шпага.

Шпанберг сделал несколько медленных шагов навстречу спешившемуся Овцыну. Тишина на плацу была такой плотной, что казалось, ее можно резать ножом. Капитан окинул взглядом вычищенный мундир лейтенанта, его гордую осанку, не сломленную ни пленом, ни страхом. Губы Шпанберга искривились в издевательской, злой усмешке.

— Ну что? Набегались? — голос капитана был похож на скрежет металла по стеклу. — Правитель Куая? Эти игры дорого обошлись Российской империи.

Он буквально выплюнул этот титул, ожидая увидеть, как бывший подчиненный сломается, опустит глаза, начнет молить о пощаде.

Но произошло то, чего Шпанберг не ожидал. Овцын смотрел на него прямо, с ледяным презрением человека, уже перешагнувшего порог смерти. А вокруг… вокруг не было ожидаемого ропота ненависти.

Русские солдаты и матросы, стоявшие в каре, молчали. Да, они помнили своих убитых товарищей. Да, они винили в их смертях Овцына. Но то, что капитан Шпанберг стал использовать в этой войне откровенно грязные, бесчестные методы; то, что прямо сейчас в душных подвалах форта сидят перепуганные насмерть гавайские дети и немощные старики, взятые в заложники… это внезапно нивелировало всю ту ярость, которую русские люди испытывали к лейтенанту-перебежчику.

Заложники-дети — это было слишком даже для этих суровых, огрубевших в боях людей. В их глазах Шпанберг, победивший подлостью, вдруг стал выглядеть куда меньшим офицером, чем сдавшийся Овцын, пришедший в пасть ко льву, чтобы выкупить жизни этих детей ценой своей собственной.

Дмитрий стоял посреди чужого форта, окруженный своими бывшими соотечественниками. Он сделал свой шаг. Но есть ли в этом жестоком мире, где пушки диктуют законы, хоть капля настоящей справедливости?

Глава 8

Остров Куая.

Декабрь 1726 года.

Тьма в сыром, пропахшем плесенью и гнилью сарае казалась плотной, осязаемой. Дмитрий Леонтьевич Овцын лежал на земляном полу, брошенный в угол, как ненужное, отсыревшее полено.

Грубые пеньковые веревки глубоко врезались в плоть, намертво стягивая запястья и лодыжки. Он уже давно перестал чувствовать кисти рук — из-за отсутствия притока крови они превратились в два холодных, чугунных обрубка. Дышать было мучительно больно. Каждое движение грудной клетки отзывалось острой, режущей вспышкой: когда его избивали, тяжелые солдатские сапоги с хрустом прошлись по ребрам.

Было такое, что он начал отхаркиваться кровью и даже подозревал, что одно из ребер могло впиться во внутренние органы. Но обошлось… Так, отбили чуть почки, сломали ребра, сотрясение мозга… обошлось.

Но поразительно было то, что в этом смрадном мраке изувеченного человека меньше всего заботило собственное истерзанное тело.

Его мысли лихорадочно метались далеко отсюда. Отпустили ли детей и стариков? Сдержали ли слово? Смогли ли они уйти под защиту стен форта, названного — какая горькая ирония — в его честь, форта Дима-муа? Физическая боль была ему сейчас даже необходима. Он цеплялся за нее, словно желая заглушить ею те невыносимые моральные терзания, что рвали его душу на части.

Память раз за разом возвращала его к моменту ареста. Когда его, еще не связанного, демонстрируя всем как «почетного пленника», вели к этой островной тюрьме, Овцын, цепким взглядом морского офицера, успел заметить многое.

Во-первых, гарнизон форта явно увеличился. Во-вторых, среди солдат мелькали новые, незнакомые лица. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы сложить два и два. Тот болтливый гардемарин не врал. Где-то там, на рейде, скрытые за мысом, действительно стояли на якорях два русских фрегата.

Дмитрий Леонтьевич не без оснований полагал, что здесь, в сарае, его больше не тронут. Какой смысл? Он ждал, что его немедленно погрузят на шлюпку, переправят на материк и уже там предадут суду. Но прошел день, за ним еще один, и еще… А он всё так же лежал, обездвиженный, избитый, но не сломленный.

В минуты забытья, когда боль немного отступала, перед внутренним взором возникал образ любимой женщины. Мысли о ней и о ребенке, которого она носила под сердцем, были единственным светом в этой сырой могиле.

Казалось, прервать это наваждение невозможно. Но это удалось жирной, размером с добрый локоть, крысе.

Тварь подобралась бесшумно. Овцын не успел отреагировать, как острые резцы с остервенением впились в его ногу. Дмитрий Леонтьевич глухо зарычал сквозь стиснутые зубы и, собрав последние крохи сил, резко и судорожно дернул связанными ногами. Удар пришелся точно в цель. Тварь с мерзким писком отлетела во тьму, тяжело ударившись о дощатую стену. У Овцына появилась твердая уверенность, что этот грызун еще очень нескоро осмелится утолять голод человеческой плотью.

— Ну, ваше благородие? Чего расшумелся? Случилось чего там у вас? — донесся из-за двери приглушенный голос охранника.

Овцын промолчал. Он давно перестал с ними разговаривать. В первые дни он еще пытался выстроить диалог, рассчитывая разжалобить конвоиров, чтобы те хотя бы на палец ослабили путы, медленно убивающие его конечности. Но поняв тщетность попыток, он дал себе зарок не произносить ни слова, пока его не развяжут.

Тишина вновь окутала сарай. Только лишь пищали мыши, или крысы. Но уже словно бы берегли, сочувствовали связанному