Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Я счастливейший из смертных. Я – которого любит неземная женщина. Не только в том смысле что божественная, а уж очень редкая на земле. Но унижение мужчины? Чепуха, перед описанным только что разговором. Я – глядя, как она порывисто целует меня, и глядит на меня, порой со странным почти восторгом и обожанием, я спросил, уж не любит ли она случайно меня.

Люблю, люблю – сказала она – странной любовью. За что? – спросил я? И на что я тебе? спросил я. Не знаю ответила она – у меня к тебе странная любовь.

____

Да! Моя жизнь изумительна. Я нашёл ту, что редко какому поэту удавалось найти. Я люблю её, её детство, и все причуды, её ручки-ножки, в детстве её худобу тогдашнюю. Я счастливейший из поэтов – я люблю её – тот детский пот под мышками. Никогда не было поэта счастливее.

____

Я знаю – она забывает меня. Но стоит мне появиться, улыбнуться, сказать Ах! /только для неё я оживляю своё лицо, для других оно бесстрастно/. Стоит мне появиться, и она обожает меня, я ей умный, смешной. Самый интересный, непохожий на мужа, на всё что она знала, и тот, кто позволяет делать с собой что угодно. Но! В нём всегда есть что-то ещё, и это остающееся ещё – самостоятельно, и оно тянет её. А ещё мой запах, и всё-таки я молодой. И ей нужно кому-то показывать, чему она научилась от Щапова, и потом материнское некое ко мне, и что-то извращённое, потому что она встаёт в положение слегка мужское ко мне… и много… много… И к тому же ей просто скушно. А ещё я модный поэт и какой поэт, и моя будущая слава…

Я соглашаюсь? А что мне ещё делать, если я люблю, а вот не могу, не могу залезть на неё, снимать с неё что-то, не могу делать этих вульгарных движений, не самого акта, нет, а предшествующих ему, не могу, душа моя не терпит, возмущается и корчится, от стыда. Это эстетство – скажу я сам себе. Ты так полюбил искусство, ты так влез в него, что видишь, простое, что всем было по нраву – стыдно тебе. Эх ты!

24 сентября

Это что протекает мимо соломенных листьев?

Это жизнь протекает мимо соломенных листьев.

Я везу швейную машину к Киевскому вокзалу, где взялся Тамаре толстой шить кожаное пальто. Я выношу её – долголетнюю помощницу из чужого – Сашиного дома на Гнездниковском. За мной бегут вахтёры. Вы где взяли машинку? Они говорят украл. Идём выясняем. Идиоты, плебеи даже не извиняются.

Вечер. Глупо, неприятно. Шампанское к Гале привёз. У неё американец – доктор по крови. Елена в лиловом платье. Поэт Иосиф Бродский читает у Льна. Едем туда. Поэт Иосиф Бродский мелькнувший как старый и рыжий актёр[70]. Ушёл! Надоело. Никто не идёт за мной ночью домой, оберечь меня и укрыть.

____

Я хочу, чтоб всем было лучше, чем мне. Тогда я буду спокоен, не надо будет жалеть никого. Ведь я выдержу, то что мне хуже. А они разве выдержат?

Вчера это было /23-го/. Утром вёз машинку в троллейбусах 3-х и метро. Тяжёлая. Тащил от троллейбуса № 20, потом до метро. В метро, из метро. – На автобус № 119 и после к Тамаре. Да, при выходе из дома салнитского меня задержала консьержка – выбежала на улицу – чья машинка? Противно. Вызвал Сашину тёщу. Та подтвердила. Даже не извинились.

Пальто кожаное ужасно плохо прокалывается иголкой. Затея идиотская с пальто. Отдать бы ей деньги – аванс!

Потом к Эрнсту в 13 часов. Разговор у него. Он говорит, что сейчас придёт сын Хрущова, он мол, Хрущёв завещал чтоб надгробие ему заказали у Эрнста. Чепуха какая! Кокетливый премьер, либеральный деятель.

Потом в 2 часа с женой. /По дороге от Эрнста видел, как к нему шёл сын Хрущова – лет 50 в синей высокой фуражке, похож на председателя колхоза/. Она с причёской, грустная. Дал ей 10 рублей. Её разговоры. Около пяти домой. Вымылся. Жду. Звонок Лены, поедем к Гале Брусиловской? Я взял свои две бутылки шампанского и поехали. Далее у Гали. Американец-врач. Его хохот. Потом поехали к Льну. Там Иосиф Бродский. Лысоват. И сразу ушёл. Потом слушали стихи Охапкина в записи на магнитофон[71]. Дурацкая Алена. Я очень острил от отчаянья своих отношений с Еленой. Она смеялась, они все смеялись моим шуткам. Были Величанский и Лиза[72]. Потом я читал стихи штук 5–6. Домой с Еленой. Молчание моё. Её поцелуй. Так горько, так тошно, когда шёл домой. И она, и жена моя берут у меня, а кто мне даёт чего. Может быть меня вот сейчас нельзя отпускать такого домой – может повешусь я от такой своей горькой тоски. А кому я нужен… все себя ублажают. И жена… и Елена… и боги, и люди…

Мне остаётся маленькой фигуркой затеряться в зарослях.

Я уже лёг и лежал в темноте – звонок. Она конечно. Куда ты так быстро ушёл – мы вышли – я и Двоська – а тебя уже нет. Я позвоню завтра – будь дома. Надоели они мне все. Но без этой свиты женской жить я всё-таки не могу.

Жалеет она меня – но это настроение навеял я ей сам-своими произведениями.

____

России нужен достаточно тонкий поэт выражающий русскую душу в её теперешнем состоянии /свою/. И чтобы этот поэт был русский по национальности. И чтоб Россия могла увидеть в нём некоторые свои черты, наряду с теми, которых у неё нет. Чтобы в этом поэте было от прошлого России, и от настоящего. И тайна чтоб была, и удаль, и боязнь русская. Этот поэт – безусловно я, и только я. Не потому что я лучший. Лучших нет. Есть поэты, а я отвечаю требованиям и человека русского. Моя легенда броская, она легко запоминается, она удивляет, и вызывает жалость, но и гордость. В России мало кто мог быть стойким продолжительное время. На это российцев не хватало. В том, что я рассуждаю о таких вещах – стыда нет. Его может увидеть только непонимающий. В ближайшие годы я думаю пробуждение наступит русского национального самосознания.

____

Наступила осень, и Елена очень изменилась. Она осторожно ходит теперь под дождём в большой шляпе.

____

/пьяным почерком/ Я убью её, неужели ей самой это непонятно. Такие высокие буквы свидетельствуют об убийстве. И ей не выкарабкаться. Чем я ей противен? Знать хочу. Я вижу примеры противности в ней. И моя сальная гадкая рожа. А этот тип чем лучше. Есть оказывается, с этим придётся смириться, что я не таков, как нужно. Странно как! Собаки! Кто не таков как нужно! Я не