Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Дни проходили, назначенное время приближалось, а дело с места не двигалось.

Вчера Борис Павлович проснулся оттого, что показалось ему, будто кошка под дверью мяукает… Соскочил, открыл дверь — никого. Нина тоже проснулась, а может, и не спала вовсе, тоже села в кровати, смотрит на мужа во все глаза, молча, только взглядом спрашивает: «Кто там?»

— Никого.

— А кому дверь открывал?

— Показалось, что кошка мяукает, просится…

— Чего это тебя кошки беспокоить начали? С чего бы это они к нам в квартиру проситься стали?.. — И снова, едва сдерживая себя: — Боря! Что с тобой? Что?! — встревоженная еще больше, переборов гордость свою и обиду, она перебралась в постель к мужу, стала гладить его, как маленького, по голове, похлопывать по одеялу. — Ты сам подумай — откуда кошки у нас возьмутся? Откуда? — она заглянула ему в глаза. — В подъезде никто кошек не держит… Успокойся. Может, тебе отпуск взять? Может, к родителям съездить? Давно мы у них не были…

— Да, да, пожалуй… Пожалуй, к ним действительно надо съездить. И кошки у них есть…

— Бо-ор-ря! — Нина отстранилась от мужа. — Чего тебе сдались эти кошки?! Что с тобой?..

— Со мной ничего. Правда, правда ничего! Со мной все нормально… — заторопился Борис Павлович. — Ты не беспокойся, пожалуйста. Только… кошки мне эти уж сниться стали, все кажется, что мяукают у двери, то за окном, на дереве… Ты спи. Ты ни о чем не беспокойся. Спи. Ведь бывает: залезет в голову какая-нибудь чепуха, втемяшится и… так и со мной… Спи… — Он устало перевернул подушку другой стороной, выпрямился и закрыл глаза.

Нина, зажав рот ладошкой, будто сдерживая рвоту, бросилась в свое убежище, рухнула на колени перед прохладной, белеющей в темноте ванной и зарыдала, горько, безысходно, давясь собственными слезами. Она казнилась тем, что думала Бог знает что, в чем только не подозревала мужа, а об этом и не подумала… А он… Он, оказывается, давно уже страдает звуковыми галлюцинациями да и зрительными, наверное, тоже… Какие-то кошки постоянно преследуют его нервную систему…

— Ну где же были мои глаза?! — рыдала Нина. — И это называется — я безумно люблю своего мужа! Завтра же! Завтра поеду к главврачу психодиспансера. Надо посоветоваться, надо пригласить его домой, чтоб, не навлекая никаких подозрений, он понаблюдал бы за Борей, посидел бы с нами вечер, послушал… Господи! За что же такое горе? За что такое наказание?.. Дура я, дура!.. Простая баба, женщина — и та сообразила бы, почувствовала, что человек не в себе, заболел, а я… медицинская сестра! Медработник называется! Всю жизнь с больными, чужим стараюсь помочь, а рядом свой… самый дорогой человек…

Нину облегчили слезы. Пошатываясь, пришла на кухню, посидела, пока разогревался чайник, повздыхала и, неторопливо отпивая из стакана горячий, слегка затемненный чай, уже трезво начала обдумывать все, что ей предстоит сделать, чтобы помочь мужу.

Ночью Борису Павловичу сделалось плохо, поднялась температура. Пот градом катился с горячего лба, подушка быстро намокла. Нину отчего-то не напугала эта температура, она решила: что ни случится — все к лучшему, отлежится, попринимает лекарства… И врач будет как бы кстати… Надо, чтобы больше спал, непременно поспал… Дала мужу димедрол, анальгин, горчичники налепила на спину и на икры; сменила белье. «Если это всего лишь простуда, то скоро пройдет. А если… на нервной почве?»

Утром, когда Борис Павлович уснул, Нина осторожно поставила к кровати стул, на него стакан с питьем и записку, что ушла на базар за медом. А сама со всех ног ринулась сначала к себе в поликлинику, предупредила, что в ночь на дежурство выйти не сможет — тяжело заболел муж. Во дворе перехватила машину «скорой помощи», попросила довезти ее до центральной сберкассы, чтобы не навлечь подозрения насчет психодиспансера, — от сберкассы он близехонько, за углом…

Вечером приехал Сергей Васильевич Нужин — главный врач психодиспансера. «Как хорошо, — радовалась Нина про себя, — что муж не знает о нем ничего — кто он, что он и что вообще такой существует». Нина представила Сергея Васильевича как нового терапевта, сказала, что попросила его зайти, взглянуть, поскольку Сергей Васильевич недавно переехал и живет теперь по соседству.

Борис Павлович на вопросы врача отвечал вяло, безразлично, часто просил пить и не отпускал от себя жену. Ему делали уколы, давали лекарства, несколько раз за вечер мерили температуру. Борис Павлович то дремал, то просыпался. На этот раз проснулся оттого, что услышал разговор плачущей жены с врачом, доносившийся из кухни.

Врач, выслушав Нину, настаивал госпитализировать мужа — ведь это самые настоящие симптомы тяжелейшей шизофрении, отсюда вполне возможна высокая температура. К нам, мол, поступают больные с различными ее проявлениями, вы — медик, должны знать… Проверим, сделаем анализы и, если ничего опасного, выпишем. А если… Болезнь, как видно, подзапущена, и случай, на мой взгляд, очень серьезный…

— Я сама виновата!.. Я сама… Я уже давно замечать стала… Прежде он приезжал из командировки усталый, в плохом настроении, а тогда… Я сама виновата… Я думала… Я совсем другое предполагала… Сердилась на него, переживала, следила даже — куда это он ходит каждый вечер?.. А он, как вор… Дерево, что под нашими окнами, возненавидела, как врага, — мешает просматривать тропинки, идущие к дому… Я сама виновата!.. Помогите нам! Помогите ему, Сергей Васильевич!.. Умоляю!..

Борис Павлович собрал все силы, какие в нем нашлись, сначала сел в кровати, затем встал и так, в нижнем белье, без тапочек, мокрый от пота, как после бани, шатаясь, пошел на кухню.

Врач понимающе смолк, приготовился выслушивать обычные в таких случаях объяснения — не бывало еще, чтобы больной сам признался в том, что болен шизофренией, все предполагают и утверждают что угодно, только не это…

Нина в испуге замерла, затем вскочила, подхватила мужа и повела из кухни. Борис Павлович не сопротивлялся, пошел к постели, покорно лег, даже попытался натянуть на себя одеяло, но не хватило сил.

— Нина!.. Жена моя!.. — трудно заговорил Борис Павлович. — Что это вы удумали с товарищем врачом? Какая может быть у меня… шизофрения? — слабо, чуть не сквозь слезы улыбнулся. — Теперь уж все равно… Япония моя, как видно, накрылась… с маковкой, — грустно продолжал он. — Кошек-то нет… даже двухцветных, а нужны только трехцветные… — Борис Павлович перевел дух, на врача, остановившегося в дверях, посмотрел, на жену и,