Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

наступал тогда, когда друг его и хозяин, этот веселый и добрый человек, которого Путик любит больше жизни, подходил к нему и припадал головой к его крутой и горячей шее, на которой от недавнего напряжения и азарта еще подрагивали жилки. Человек подносил Путику на ладони белые квадратики, такие сладкие и хрупкие, а другую руку клал ему на голову и, запустив пальцы во взмокшую густую гриву, перебирал ее, ерошил и поглаживал, и принимался говорить с Путиком тихо, ласково и доверительно, как, наверное, разговаривают с настоящими друзьями.

От слов ласковых, от момента этого, торжественно-радостного и счастливого, у Путика сразу же начинали наливаться и играть мускулы, и опять он был разгоряченный и пружинистый, готовый снова бежать дистанцию, преодолевая препятствия, брать барьеры, делать что угодно, только бы угодить ему, этому светловолосому доброму человеку, обрадовать его и, чувствуя это, быть счастливым самому.

И в это время раздавался торжественный марш победителей. Путик вместе с другими призерами легко, красиво, будто в танце, изящной рысью бежал по беговой, совершал круг почета. Люди шумно приветствовали победителей. Гремела музыка. Ослепительно сияло высокое, будто приподнятое развевающимися яркими флагами, небо. И Путик переставал различать толпу. Он чувствовал только свою легкость, слышал трепетное, едва ощутимое и до боли сладостное в этот момент прикосновение хлыстика, и еще чувствовал на спине у себя тоже счастливого и возбужденного друга и хозяина, повелителя своего — светловолосого веселого человека.

У Путика от таких мыслей и воспоминаний зазвенело в ушах. Он шумно выдохнул подрагивающими ноздрями горячивший его изнутри воздух, потряс головой, часто, нетерпеливо запереступал, затем весело вознес голову к небу и издал радостный и беспокойный крик, напоминая о себе.

Путику хотелось побежать туда, на беговую. Но хозяин и друг его где-то замешкался и не приходил за ним. Путик от обиды снова помотал головой и пошел еще дальше от толпы и шума и, чтобы окончательно успокоиться, принялся выщипывать примятую траву.

Но большое и чуткое лошадиное сердце уже стронулось с привычного хода. И вдруг на Путика накатило предчувствие чего-то неладного, тревожного. Беспокойно, одиноко сделалось Путику. И ясный день уже не радовал его, и музыка не волновала. Вот откуда-то взялся и начал донимать овод. Путик с раздражением стал отмахиваться хвостом, а голова его от горестных раздумий и недоумения — почему о нем забыл его друг и хозяин? — клонилась все ниже, к траве, но и трава, свежо зеленеющая, его не радовала…

Он стал припоминать недавно пройденную дистанцию.

Первый круг он миновал уверенно, в точности исполняя все, что от него требовали. На середине второго круга Руслан; стройный и диковатый жеребец, преследовавший Путика по пятам, неожиданно сделал закидку, другую… И пошло… Путик с самого начала недолюбливал этого балованного бегуна. Но ход у него хороший, и всегда приходится держать с ним ухо востро.

Только сошел с дистанции Руслан, как тут же показала свой характер Ладога. Она, видать, так обрадовалась промашке Руслана, что, вырвавшись на простор, тут же сбилась с дорожки.

А вот он, Путик, дело свое знает железно и такого никогда себе не позволит. Он чувствует каждое движение своего друга и хозяина, знает, чего тот от него требует…

Миновав вираж в начале третьего круга, Путик весь напрягся и рванулся так, будто сама нечистая сила в этот миг переселилась в него! И люди, и шум — все отдалилось на это время! Только ветер летел встречь, пел, завывал, свистел в ушах! В глазах решимость. Грива выстелилась, приникла к самой шее, а тело обрело легкость, такую легкость, когда ноги, его быстрые и неутомимые ноги, будто враз перестали поспевать за полетом тела!

И тут в этот именно момент наездник его, друг его и хозяин, почему-то не удержался в седле… Он отчего-то вдруг сместился на бок, как в цирке, будто седло под ним подвернулось. Поводья натянулись так, что голова коня задралась кверху, словно он старался разглядеть высокое небо над собой. И в следующий момент наездник, кувыркнувшись, уже лежал на кромке дороги, зарывшись лицом в пыль.

Толпа вскрикнула и шарахнулась прочь от дороги. Человек был недвижим. Перепуганные люди с недоумением, страхом и состраданием глядели на него и, спустя время, начали плотно обступать его со всех сторон. Человек застонал, попытался встать. Кто-то кинулся к нему на помощь, но подошли двое в темных одинаковых куртках, без слов повелели толпе расступиться, ловко, привычно уложили пострадавшего на носилки и так же молча унесли.

А забег продолжался.

Люди, опомнившись от испуга, успокоенные, что человек тот уже вне опасности, сразу же обратили все свое внимание, все свои чувства туда, на беговую.

…Путик на мгновение, на одно только мгновение замер в растерянности, но, заслышав храп настигающих его коней, вытянулся в струну, прижал уши и, почувствовав легкость, понесся еще стремительней. Когда топот на время отдалялся, Путик косил взгляд на толпу, готовый принять в седло спохватившегося своего наездника. Но его нигде не было, и знакомого посвиста Путик не слышал, а соперники в любой момент могли настичь его и даже обогнать.

Толпа подбадривала Путика, выкрикивала ласковые слова, махала руками. Когда он скрывался вдали за поворотом, люди, забывшись в волнении, переступали запретную черту, выходили за кромку беговой и, вытянув шеи, всматривались вдаль. Завидев его, они обрадованно кричали ему: «Миленький, давай! Жми, голубчик! Еще давай! Уж близко, миленький!»

Но Путик и так не собирался уступать такую теперь уже близкую победу. Вот они, последние метры!..

И казалось, все вокруг: люди, музыка, само небо — горячо приветствовали его, победителя!

Он пришел первым!

…Оглушительно громко и совсем неожиданно раздался торжественный марш. Путик вскинул голову, насторожился и, не раздумывая далее, побежал туда, на звуки марша.

Путик вышел на пыльную и широкую, избитую множеством копыт и знакомую до каждого комочка беговую дорогу и остановился в ожидании своего друга и хозяина готовый совершить круг почета.

Но люди вокруг почему-то громко засмеялись, засвистели, захлопали в ладоши и, кто оказался поблизости, потянулись к нему с конфетами, с печеньем и другими лакомствами… И тогда приблизился к Путику пожилой человек, взял его за поводья и повел прочь из круга, в конюшню.

Путик еще пытался сопротивляться, длинно и протестующе заржал в небо, будто взывал к справедливости, норовисто замотал головой, собираясь рвануть поводья и помчаться неизвестно куда, только прочь от людей, от шума, от этого угрюмого человека, которого он совершенно не знает. Но тот, почувствовав состояние и намерения коня, достал из кармана ломоть черного хлеба с вдавившейся