Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— Ну ладно, — вздохнул Федор. — Раз так, пусть так — перетакивать не станем. Главное, что не пропала… — Федору вдруг показалось, будто кто пискнул поблизости. Он встрепенулся, прислушался и начал пристальней осматривать поляну, обошел ее, согнулся, чтоб заглянуть под черемушник… и отпрянул в ужасе.

Наспех, кое-как закиданная ветками, лежала мертвая, убитая собака. Лоб рассечен, может, лопатой или топором, но удар был такой, что треснула кость и оттуда чуть вытекала серая жижа, смешавшаяся на морде с зачерневшей кровью. Перебитые лапы, увечно вывернутые, лежали наполовину в воде, глаз один открыт, пустой живот вовсе свалился и во впадине скопилась вода, стекая каплями по синим, обвислым соскам, шерсть смята, видимо, добивали чем попало…

Федор пораженно стоял над убитым, замученным животным.

— Господи! Да что же это такое?! Люди — хуже собак! Страшнее зверя…

«Но ведь мне же писк послышался!» — перебил свои тяжелые раздумья Федор и стал заглядывать в сплетения корней и трав.

Осиротевший щенок тем временем выпростался из дурнотравья, услышал, почувствовал, что кто-то есть поблизости, мотая слепой головой, подполз к матери и жадно, нетерпеливо стал перебирать непривычно холодные, пустые, затвердевшие, как сосульки, соски.

— Ох-хо-хо!.. Собака ты собака! — Федор дотянулся до щенка, отнял от неживой матери, прижал к себе, сунул ему палец в рот. Вспомнил про молоко, достал бутылку из кармана, сложил ладонь лодочкой, плеснул в нее молока и принялся тыкать щенка мордочкой.

Федор подливал и подливал молока в ладонь. Щенок хлопал языком, разбрызгивая его, и в рот ему попадало вовсе мало — не приучен еще лакать из посудины, сутки, от силы двое на свете живет…

Федор неторопливо снял с себя телогрейку, бросил ее к столбу, туда, где вчера лежала собака, уложил задрожавшего после теплых рук щенка, второй полой прикрыл его сверху, похлопал, как побаюкал, и поднялся с колен.

Машины по дороге проходили пока редко. Вот через час-полтора поедут, заурчат, надрываясь моторами, закултыхают по ухабам, глубоким колеям, с людьми в кузовах и фургонах.

Федор сходил за лопатой, оставленной под бугорком сырой, полусгнившей картофельной ботвы, определил место — меж столбом и подпорой, и принялся рассекать дерн. Заголил его, еще постоял, опершись на лопату, неторопливо закурил, как перед большой работой, и начал выбрасывать в сторону тяжелую, липкую, переплетенную травянистыми корешками землю, а сам все взглядывал на собаку, которой теперь уж было все равно где лежать, на щенка, угревшегося под телогрейкой, на непривычно маленькую, мелкую пока еще могилу, какие, бывало, спешно копали на фронте.

На лопату комом налипла земля. Федор с сердцем ударил ею о столб, снова налег на нее, но пласт так и не вывернул — глаза замутило слезами. Федор не унимал слез, не смахивал, длинно и сипло всхлипывал. Когда покончил с нелегким, безрадостным делом, напоследок подровнял, прихлопал вязкую, как глина, землю.

— Ты уж прости меня, тварь безответная… Прости! Обнадежить-то я обнадежил, а вот как все вышло… Кабы знал такое — в беремя да и… Щенков твоих, видать, разобрали, и теперь они кто где пищат, поди, мать ищут… Одного не углядели… при тебе вот остался. Молочка полакал, угрелся в фуфайке, посапывает вон… И все у него впереди: и жизнь, и смерть… Я не обижу. И люди ведь не все бандиты да поганцы… Одна паршивая овца, как говорится… Ну, пусть земля тебе пухом… Хотя какой там пух — в ямине уже до половины воды. Ну так прости. Пойду я. Идти надо, работать. Скоро уж мужики мои явятся — такие славные, работящие девки…

Федор подкладкой кепки утер мокро с лица, взял лопату, еще постоял над свежим холмиком и, сгорбившись, пошел по размешанной пашне.

А результат не засчитали…

Он свернул на обочину дороги и еще какое-то время бежал, отдаляясь от толпы и шума. Замедляя и усмиряя бег, он скоро перешел на шаг и, почти не глядя под ноги, стал вытягивать узкую морду встречь ветру. Ветерок был легкий и ласковый, тот июньский теплый ветерок, когда молодая листва наливается соками, шиповник алеет цветом, а жаворонки, малюсенькие и бесстрашные, одуревшие от прозрачности и легкости воздуха, высоко взмывают в небо и оглашают все вокруг ликующим и безудержным звоном.

Путик ловил ветерок раздувающимися ноздрями, полуоскаленным ртом, шевелил большими и чуткими ушами и чувствовал, как радуется потное, усталое тело. В грудь его все еще сильно и больно ударяло загнанное сердце. Желая поскорее успокоиться, Путик стал шагать еще тише, широко расставляя передние ноги. Он знал — так бывает всякий раз после забега. Только не надо останавливаться сразу, а вот так идти и идти — на ходу легче выравнивается дыхание.

Под ногами зазеленела примятая, местами уже вытоптанная, но еще не иссушенная солнцем трава. Но Путик отводил от травы глаза: когда все успокоится у него внутри — тогда… А сейчас, совсем скоро он проглотит малюсенькие, такие прохладные и сладкие кусочки сахара, которые поднесет ему друг его и хозяин — веселый и добрый светловолосый человек, с которым он, Путик, уж много лет делит трудности и радости.

Путик даже остановился, вспомнив о друге и хозяине и о кусочках сахара, шумно екнул селезенкой, сглатывая перекипевшую от недавнего напряжения клейкую слюну, постоял, прислушался… Нет, никто к нему не подходил. Путик еще постоял, затем повернул голову, поглядел вдаль, на толпу, обступившую беговой круг, на высокое небо с белыми редкими прожилками, тоненько, с сипом заржал и снова прислушался.

Доносился только многоголосый людской говор, нестройные выкрики и отрывки музыки.

Все это Путику знакомо и близко.

В канун соревнования, отдыхая в конюшне, Путик еще и еще припоминал наставления своего друга и хозяина и мысленно как бы выверял каждый метр пыльной дороги. Первый круг Путик всегда бежал быстро, но не рвался вперед берег силы — так хотел его друг и хозяин. На втором круге даже позволял себе немножко расслабиться, только чуть-чуть, заметно лишь для себя, будто перед взятием препятствия. Путик в таких делах не новичок. Зато уж третий круг он летел птицей. И еще ни разу не бывало, чтобы Путик во время соревнований сделал бы закидку либо сорвался, сбился, и его друг был им доволен, Путик это чувствовал.

А потом…

А потом звучала музыка! Раздавались отовсюду всплески человеческих ликующих голосов!..

И все-таки не это для Путика было самым главным. Главный момент для Путика