Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

лошадей в стойло и подошли к дому, Эбенезер вконец разнервничался от перспективы столкновения с Джоан Тост. Он решил, что самым достойным образом действий будет просто явить себя униженным и не заслуживающим прощения – пусть отреагирует первой.

На пороге Билли Буль остановился и положил руку поэту на плечо.

– Давайте придём к пониманию, друг мой: полагаю, вы намерены забрать мою – то есть вашу жену – от меня, ради её благополучия?

– Да, это так, – признал Эбенезер.

– Силой, если придётся?

– Я не вооружён и не склонен к насилию, сэр, моё единственное оружие – убеждение, и вряд ли она ко мне даже прислушается. С учётом обстоятельств, вы тоже не обязаны приглашать меня в дом, я не предъявлю иск.

Билли крякнул.

– Вы благородный малый! Что ж, замечательно, коль скоро мы оба любим женщину и оба чувствуем себя ответственными за её состояние, то поставим его улучшение выше всех личных соображений: каждый из нас выскажется по отдельности, и предоставим ей решать. Возможно, она умоет руки и отречётся от обоих!

Эбенезер согласился, вновь очарованный цивилизованностью, которую хозяин развил в себе за столь короткий срок, и они вошли в хижину. У двери мерцала единственная свеча, а огонь в очаге прогорел до нескольких последних угольков; в помещении было темно и холодно.

– Йехоукангренепо! – позвал Билли и вполголоса пояснил, – так она заставляет себя называть. Йехоукангренепо!

С деревянной скамьи с прямой спинкой, стоявшей перед очагом, донеслись бурчание и возня. Женщина поднялась, села задом к двери и начала протирать глаза, а также ковыряться в неухоженных чёрных волосах. Её сорочка представляла собой изодранную грязную тряпку, а хрюкала и чесалась она, словно обезьяна, вылавливающая блох. От такого уродливого зрелища Эбенезеру стало дурно. Существо ещё раз поскребло голову, вставая со скамьи, и свет свечи коротко отразился от серебряного кольца. Вспышка была едва заметна, но всё равно ослепила поэта и наполнила решимостью. Он бросился женщине в ноги.

– Джоан Тост! Ах, Господи, как я тебя подвёл!

При звуке его голоса девушка ахнула; при виде того, как Эбенезер подался к ней, она завизжала и для опоры схватилась за спинку скамьи. Затем настала очередь поэта стонать и шататься, так как несмотря на изменённую внешность, неверный свет свечи и слёзы, от которых у него всё расплывалось в глазах, он увидел, лишь только возлюбленная Билли Буля повернулась, что это не Джоан Тост и не мисс Мег Бромли, а его сестра Анна.

Глава 16. Для сохранения культурной энергии выдвигается широкое обобщение, которое демонстрируется через риторику и оплошность

То ли от долгого молчания, то ли от неожиданности голос Анны после первого вскрика изменил ей. Брат и сестра, обрётшие друг друга вновь, обнялись в неизбывном естественном облегчении, но стоило Эбенезеру утешиться её именем и между всхлипами, а также хлюпами объяснить ошарашенному Билли Булю, что это не жена его, но сестра-близнец, как та напряглась в объятиях. Тотчас в памяти всплыли ужасные вещи, узнанные от Берлингейма, а также история сватовства Ахатчвупского принца, теперь по-новому ужаснувшая.

– Она действительно ваша сестра? – спросил Билли.

Поэт кивнул.

– Постарайтесь понять, – с трудом выговорил он. – Это болезненный момент для нас обоих… Я не могу объяснить сразу…

– Всему своё время, – согласился индеец. – Пока же моё общество обременительно для всех, я скажу вам adieu и вернусь к завтраку.

– Нет! – Анна вдруг обрела голос. Слёзы прочертили дорожки через грязь. – Этот человек – мой муж, – объявила она Эбенезеру.

– Совершенно верно, – пробормотал поэт. – Уйти надлежит мне.

– Я этого не позволю, – твёрдо заявил Билли. – Какой бы ни был между вами разлад, это семейное дело, и оно должно быть улажено. Я всяко собирался немного выспаться в амбаре: есть основания полагать, что оттуда подворовывают. – Предлог не казался убедительным, но его не оспорили. Индеец любовно возложил руку на голову Анны. – Молю тебя уладить семейные распри с великодушием и доброй волей; взаимная нелюбовь – большое горе для брата и сестры. Нет, подними глаза! И вы, сэр: я уже ваш должник после того, как вам удалось сподвигнуть эту женщину заговорить, и более чем благодарен, что дали возможность отплатить вам той же монетой за подаренного брата. Прошу лишь помнить о нашем соглашении: утром вы должны сообщить мне новости с острова Бладсворт, и мы посмотрим, что можно сделать по каждому пункту.

Анна понурила голову и промолчала. Эбенезер тоже, хотя он и был сконфужен собственным нежеланием возражать, но ему так не терпелось поговорить с сестрой наедине, что он разрешил Билли разжечь огонь и удалиться в скучный амбар. Поэт едва осмеливался взглянуть на Анну – мысль о её состоянии вызвала слёзы. Какое-то время они просидели на противоположных концах скамьи и смотрели на огонь, иногда шмыгая носами, а также утирая глаза.

– Ты была в Молдене? – отважился он, наконец. Боковым зрением поэт заметил, как сестра отрицательно мотнула головой.

– Я встретила мистера Спурданса на причале в Кембридже…

– Тогда ты знаешь о моём позоре. И там же наверняка виделась… с моей женой, коль скоро кольцо снова у тебя. – У Эбенезера перехватило горло, заново хлынули слёзы, и он с чувством поворотился к сестре: – Мне пришлось выбирать – жениться на ней или погибнуть от болезни, как погибла наша матушка, но это не её происки, Анна, не думай о ней плохо. Да, она шлюха, но в Мэриленд за мной отправилась по любви… – Поэт вновь запнулся, вспомнив утверждение Берлингейма о таком же мотиве сестры. – Это по моей вине она подцепила заразу и пристрастилась к опиуму; Джоан перенесла немыслимые унижения ради того, чтобы быть со мной, и вы́ходила, когда я был болен, не покушаясь на меня ничуть – даже на моё целомудрие, клянусь! Когда всё пропало, её единственное желание состояло в том, чтобы бежать вместе в Лондон и жить там, как брат и сестра, пока недуги не сведут бедняжку в могилу. А я, Анна – я подлейшим образом предал эту святую женщину! Уехал один, бросил ту умирать неухоженной! Презирай меня, а не бедную Джоан Тост!

– Презирать? – сестра как будто удивилась. – Как я могу кого-то из вас презирать, Эбен?! Молдена ты лишился из-за мошенничества, а брака потребовали и честь, и необходимость. Жаль, что ты её бросил – чертовски плохо быть одному!

После этого замечания она сочла нужным выдержать небольшую паузу. Затем, осторожно подбирая слова и отводя взгляд, спросила, как вышло, что брат не в Лондоне. Было ли ему известно, что она в Мэриленде? Понял ли