Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

соболезнования и почтение, а также передайте, что я справлюсь у неё в другой раз, но с вами мне нужно переговорить о Маттассине в самом скором времени – быть может, завтра? Мне есть что спросить и о чём рассказать!

Слишком взволнованная, чтобы говорить далее, Мэри выдавила невнятное согласие и покинула постоялый двор. Билли провожал её пристальным взглядом, пока та не ушла, а затем покачал головой.

– Готов поспорить, когда-то она была хороша! И даже сейчас, несмотря ни на что… я не претендую на понимание её, мистер Кук, но думаю, что вполне понимаю брата. – С улыбкой он повернулся к поэту. – Итак, что скажете, сэр? Если ваше дело, касающееся моей жены, не заключается в дуэли из-за чувств, то давайте сейчас же отправимся к бухте Тобакко-Стик, пути всего четыре мили по дороге, а у меня чудесная упряжка. Поразительна эта история с моим братом!

Эбенезер был совершенно очарован; он не подозревал глубины своей тревоги из-за перспективы встречи с Билли Булем до сего момента, когда дружелюбие собеседника её излечило. Это было всё равно что встретить Генри Берлингейма после долгой и тоскливой разлуки, но Берлингейма, значительность которого не была противоречивой, доброжелательность которого не отягощала двусмысленность; короче говоря, весёлого, успешного Берлингейма, пришедшего ему на помощь в колледже Магдалины. Ещё оставалось склонить Билли Буля к спасению Бертрана и капитана Кейрна, а также куда более щекотливая проблема – что делать с Джоан Тост? – но в присутствии индейца, под действием его благородной живости и благовоспитанной силы Эбенезер не мог впадать в пессимизм, а уж тем паче – в отчаяние. Напротив, упавший было дух поэта воспарил, лицо разрумянилось от жара благодарности, а также тепла встречного доброго чувства. Пока Эбенезер надевал пальто, Билли Буль (своего не снимавший) объявил собравшимся, что недавнее потрясение мисс Мангаммори было связано с простой ошибкой: она приняла его за покойного брата, Чарли Маттассина, заблудшего малого, коего повесили за убийство минхера Вильгельма Тика с семьёй. Поэт подивился такой откровенности, но Билли, видимо, знал свою аудиторию: разоблачение шокировало собравшихся, но гул поднялся, скорее, сочувственный, нежели враждебный.

– А теперь, – крикнул Буль, – коль скоро ваши жёнушки осчастливлены сплетнями, позвольте осчастливить вас, джентльмены, чарочкой!

Когда восхищённым завсегдатаям раздали выпивку, он дополнительно приобрёл «бочонок в фургон», заявив, что нельзя не отпраздновать день, в который сэр Гарри Рассекс проломил себе башку. Сие суждение было подкреплено громогласными «ура», и, когда оба мужчины пожелали собравшимся доброй ночи и загрузились в фургон Билли, Эбенезер ощутил, что вся таверна ему завидует.

Двое ненадолго задержались у мельницы, где поэт представил Макэвоя объекту их миссии, огласил текущие планы и узнал, что если миссис Рассекс наконец уснула, то в состоянии мельника не случилось никаких перемен. После этого они поехали на запад по тёмной и узкой тропе. Ночь была тиха и морозна; сквозь строй деревьев поэт рассмотрел огромный треугольник Денеба, Веги и Альтаира[382], хотя созвездия, к которым они принадлежали, оставались вне видимости.

– Наша маленькая поездка займёт полчаса, – предупредил Билли. – Если возможно, повремените с отцовским посланием, так как я могу сразу предположить его суть. Но мне необходимо услышать о том джентльмене, который называет себя моим братом, и полагаю, что о жене моей нам тоже лучше высказаться до прибытия. Хотя погодите: мы не вправе обсуждать эти серьёзные материи насухо – перво-наперво нужно порвать девственную плеву Леди Бочечки!

– Боже мой, – рассмеялся Эбенезер, – вы, скорее, близнец Генри Берлингейма, чем просто брат! Как часто меня жгло желание услышать какие-то новости, припасённые им, или рассказать ему свои, но приходилось высиживать за свиным филеем, прежде чем он давал мне удовлетворение!

Они опробовали бочонок, и добрый белый ямайский ром приятнейшим образом обжёг ливер поэта. Оба утеплили себя меховыми полстями, которые вкупе с выпивкой и безветрием обеспечили им уют, будто на дворе был апрель, а не конец декабря. Лошади непринуждённо ступали по замёрзшей тропе, колёса скрипели и похрустывали с приятной резкостью. Эбенезер дал телу волю качаться рессорам в такт; повторение рассказа о поисках Берлингейма и собственной запутанной истории раньше пугало его, но в нынешних обстоятельствах казалось привлекательным трудом. Он начал со вздохом, но то был вздох человека, уверенного, что его повесть доставит слушателям необычное удовольствие. Не поминая своих сомнений, опасений, разочарований и потрясений, поэт поведал о спасении Берлингейма капитаном Салмоном, его бытии юным матросом, цыганским менестрелем и учащимся Кембриджа; служении в Сент-Джайлс-ин-Филдс и любви к нему близнецов; о его приключениях в провинции в качестве политического агента и пирата поневоле; о спасении дам Рассекс, тщетных попытках выяснить своё происхождение и недавнем разрешении этой загадки поэтом.

– Вопрос заключался в том, – объявил Эбенезер в конце рассказа, – кто стоял между сэром Генри и Генри Третьим, а также почему мой друг родился светлокожим, как всякий англичанин, если ни в «Приватном журнале» его предка, ни в «Тайной истории» капитана Джона Смита ни разу не упоминалась леди Берлингейм. На это не ответила даже последняя часть «Истории», которую ваш народ называет «Книгой Английских Дьяволов», поскольку любой потомок сэра Генри и Покатавертуссан должен быть наполовину англичанином, а наполовину – Ахатчвупом, каков есть на деле Тайак Чикамек.

– Для меня это по-прежнему тайна, пусть я и признаю сам факт, – сказал Билли. – Однако нет сомнений, что этот парень и правда мой брат. Чудеса!

– Да, и не менее чудесен случай, который дал мне ключ. – Эбенезер рассказал об их совместном с Берлингеймом визите к иезуиту Томасу Смиту, который развлёк их историей отца Фицмориса. – Когда я усмотрел в доме Тайака Чикамека сундуки отца Джозефа и узнал, что король женился на дочери этого мученика, ответ был готов: союз их по Закону Средних Чисел должен был породить не только подобных вам, в чьих жилах течёт кровь обоих родителей, но и чистокровных индейцев, а также чистокровных англичан в равном количестве. Короче говоря, Маттассина и Генри Берлингейма.

– Какой же дар вы мне преподнесли! – негромко воскликнул Билли. – Брат взамен бедного Маттассина! Я навеки ваш должник, сэр! Но чем он занят сейчас после стольких дел в прошлом, и где мне его найти? Ибо я намерен искать брата немедленно, хоть в мэрилендском Кембридже, хоть в английском.

Памятуя о нужде в содействии со стороны Билли Буля, Эбенезер ответил, что Берлингейм по-прежнему глубоко вовлечён в провинциальную политику в качестве агента лорда Балтимора, на службе у которого не раз и не два рисковал жизнью во имя справедливости. Было трудно славить как противника революций человека, недавно перешедшего на сторону Джона Куда (который