Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

тубдиспансер, и горсовет, и клуб металлургов, и кинотеатр «Луч», даже Дом обороны… Только все какое-то маленькое сделалось. Хотя Дом обороны все такой же. В нем живут, а тогда, помнишь, в нем тир был, готовили ворошиловских стрелков, боевые учения понарошке проводились, кино показывали, как мы любили туда ходить, а ты, мол, нас ругала, что далеко уходите… Теперь-то смешно насчет «далеко». А школу нашу деревянную, в которой много татарских ребят училось, — снесли. А церковь, которая была рядом со школой, стоит. И дома молодых специалистов стоят, и третий магазин, и стадион… Господи, какое все родное…

«Когда я в последний раз туда приезжал, — вспоминал сын, — даже к лестнице, которая спускается к Подъеловнику, сходил, правда, она теперь другая, но все равно ступеней сто, не меньше. Да мы же с тобой туда купаться ходили! А когда собрались путешествовать на лодках, тюк с одеждой, плащ-палатку и узлы — почти весь багаж как пустили под откос, как узлы заподпрыгивали, покатились, чуть в озеро не влетели!»

И к Усьвенскому мосту сходил, который часто сносило во время ледохода… А Подъеловник весь тогда плавал, помнишь? Мужики снуют на лодках туда-сюда, от дома к дому. В распахнутые дверцы чердаков видать, как хозяева брагу пьют из больших аптечных бутылей, на гармошках играют, песни орут — им все нипочем — завей горе веревочкой… А народу на крутом берегу соберется много, одни ахают, другие хохочут, которые и в гости напрашиваются. Ледоход же часто случался или в майские праздники, или в Пасху. Как на Прорву рыбачить ходили, вспоминали, на плесо Ивана Яковлевича… Гости мои уж и забыли про меня, уговариваются летом съехаться в Перми, оттуда на электричке в Чусовой, мечтают, что и на Такманаиху сходят, и в Архиповку, может, и до Гребешка или до Майдана…

И долго так, перебивая один другого: «А ты помнишь?» «А ты помнишь?..» И я с облегчением и тихой радостью думала: да разве же я могла сказать своей родине: «Прощай!» Вон и они все помнят, тоскуют, поехать в родные края собираются… И дом наш на Партизанской вспоминают: в нем росли и в детский садик, и в школу ходили, и в третий магазин.

А я все думала про свою поездку на родину, вспоминала недавно пережитое. Когда остановились у родного дома, открыли калитку, сфотографировались у входа в сенки, подивились, как разрослись кусты сирени и черноплодная рябина, посаженная мужем, — молодым тогда хозяином. Грустно… В избу войти не решились — незнакомые люди живут теперь в ней, да и есть ли кто дома? Вспомнила, как он строился, этот наш дом, может, потому и дорогой нам такой, что собственноручно воздвигнутый. В моей растревоженной памяти все ясней и живей представлялась тогдашняя наша жизнь.

Вскоре я получила письмо и от Зои Павловны, подробное, безмерно для меня дорогое еще и тем, что она до сих пор помнит мою маму. Вот что она мне написала:

«Уважаемая Миля! (я буду Вас называть только так, извините!)» — Этому я приятно удивилась: за давностью лет она не забыла, как меня звали в детстве.

«…Была я несказанно рада, Миля, вашей весточке, — продолжала письмо Зоя Павловна. — Книгу тут же принялась читать, несмотря на то, что я теперь почти не читаю из-за потери зрения, вот до чего дожила!

Спасибо Вам большое-пребольшое! Как хорошо, просто и светло пишете о семье, о самой обыденной жизни, о хозяйстве, о том, как жили по-соседски. Читать легко и интересно.

Я очень хорошо знала Вашу маму. Она была мудрая женщина. Судя по тому, как она посещала школу, как и о чем беседовала с нами — учителями — о своих детях, интересовалась их успеваемостью по разным предметам, деликатно говорила и о недостатках, но и сочувствовала им, мол по дому приходится помогать, что сделаешь, жалко, да надо, а им и поиграть охота, и вместо нянек часто бывают…

Славная, добрая была Ваша мама, любящая свою семью.

А Илья Иванович умер два года назад. С тех пор, как его ударили по голове чем-то тяжелым, он месяц лежал в больнице, ничего не помня, никого не узнавая, затем болел долго и мучительно. Дочки вышли замуж, живут в разных городах. Я осталась одна.

Хотела бы знать, как сложилась жизнь у оставшихся в живых Ваших братьев и сестер? Вас ведь мною было. Пока мы жили в старом городе, в своем доме, к нам часто заходил Ваш брат Зоря и если Илья Иванович был во дворе, они подолгу беседовали.

Хочется поближе познакомиться с Вами, узнать, как живут наши писатели, в частности Вы, Ваша семья — писательская. Произведения Виктора Петровича в почете, как и он сам. Книги его читают с большим интересом дочери и зятья, в восторге от них. Один зять пошел по моей линии, тоже преподавал в школе русский язык и литературу, теперь и он уже на пенсии.

Извините, Миля, меня за длинное письмо, может, чего не так написала, но мне так хочется с Вами поговорить, и я очень надеюсь уж, если не на встречу, то хотя бы на ответное письмо.

С приветом Зоя Павловна».

Уже без колебаний и раздумий, с единственной мыслью, что это последний мой шанс, я решила: дальше откладывать поездку на родину уже не могу и начала собираться в дорогу с почти суеверным волнением: только бы ничего не случилось в семье, выдержало бы мое сердце, которое я — горько теперь себе признаюсь — никогда не жалела, не берегла, оно же так много лет служило мне безотказно, с надсадой, но переносило болезни, не подводило меня и до сих пор еще часто преодолевает иногда почти невозможное.

Собиралась волнительно, но с расчетом ничего не забыть для дороги: и на житье там, вплоть до продуктов, поскольку ехали с осиротевшими внуками, чтобы показать им, где родилась и росла их мама, взять подарочки, книги, лекарства, однако ничего и лишнего, чтоб не сдавать в багаж и не терять времени на его получение — у нас в распоряжении всего пять дней. Мысли то беспокойные, то неторопливо-радостные: скоро буду на родной земле, где природа особенная — сразу всплывает в памяти. Мой родной город, расположенный на красивейшей реке Чусовой, именем которой и назван, и прежде был невелик. В нем железнодорожная станция и металлургический завод. Расположен город в низине, и оттого в нем бывало пыльно и дымно, особенно перед ненастьем; однако родина есть родина и какая бы она ни была,