Развод с тираном - Александра Салиева

Я смеюсь. Подаюсь вперёд и обнимаю папу прямо вместе с креслом, целуя в бритую щёку.

— Ты всё равно самый лучший мужчина на свете, — заверяю его.

Папа тут же тает от моих слов, чем только больше веселит. И меня, и маму. Глядя на них, меня и саму невольно отпускает напряжение последних суток.

Хорошо, что они у меня есть…

— Как на работе дела? — интересуюсь, чтобы отвлечь их от моей персоны.

— Нормально, — пожимает папа плечами. — Завтра подписываем договор с новым заказчиком. Это должен быть очень выгодный подряд.

— Благодаря мужу твоей дочери, который вас свёл, и на которого ты постоянно ворчишь, кстати, — замечает мама как бы между прочим.

— И вовсе я не ворчу, — обижается папа.

Я опять смеюсь, слушая их. Такие они милые. Столько лет вместе, а до сих пор, порой, как подростки в начале отношений. И уж точно им никогда не пришло бы в голову устроить пожар. Но и в моей ситуации они не оказывались.

— Эй, дочь, ты чего приуныла? — замечает папа моё подавленное состояние.

Ловлю на себе его взгляд в зеркале и заставляю себя улыбнуться.

— Не приуныла, просто задумалась. О том, какие вы хорошие, — оправдываюсь.

— Так и не помирились, что ли, до конца с твоим дуболомом?

— Лёша! — укоряет его мама за бестактность.

Папа игнорирует, продолжая поглядывать на меня в ожидании ответа.

— Помирились.

— А из-за чего ссорились-то? — вмешивается мама, обернувшись ко мне.

Пожимаю плечами.

— Я приревновала. Сильно. Очень сильно.

Почти правда, если так подумать.

Родители на мои слова изумлённо выдыхают.

— Ты их там в положении что ли застукала, чтоб так сильно ревновать?

— Нет. Просто стояли рядом. Она к нему клеилась, а он не прогонял. Я и психанула.

— В каком смысле клеилась? — хмурится папа.

— Словесно. Но всё равно взбесило.

— М-да, — тянет папа неопределённо.

А вот мама смеётся.

— Зато в следующий раз мужик сто раз подумает, надо ли ему принимать чужой флирт, не останется ли с голым задом после него, — заявляет весело, подмигнув мне.

— Женщины, — одним словом комментирует нашу солидарность папа. — Имя вам безумство, — добавляет с пафосным укором в голосе.

Мы с мамой опять смеёмся.

В таком хорошем настроении и доезжаем до ресторана, где проходит сегодняшнее торжество.

На улице по-прежнему идёт ливень, но это не мешает заметить среди частых косых капель дождя фигуру Олега. Он стоит под навесом, курит. Оранжевый огонёк то ярко вспыхивает, то гаснет при каждой новой затяжке. На нём чёрный костюм, но вместо белой рубашки — водолазка, что является наглым нарушением установленного на этот вечер дресс-кода. Хотя Олегу Дубровскому на это всегда было всё равно, да и лучше так, чем объясняться со всеми и каждым из-за внушительной повязки на шее.

Папа тормозит аккурат напротив входа, и к нам тут же спешит портье с раскрытым зонтиком, чтобы помочь выбраться наружу. На несколько мгновений я теряю из виду силуэт мужа. И вовсе не рассчитываю, выбравшись наружу, оказаться не только под широким зонтом, но и под прицелом его тяжелого взгляда. Пара мгновений — рука служащего, удерживающая зонт над моей головой, сменяется другой. Сам портье отодвинут под проливной ливень и забыт там. А надо мной раздаётся низкое и тихое, но полное неприкрытой угрозы:

— Как это понимать, Регина?

— Что именно? — смотрю на него непонимающе. — Я приехала, как и обещала. Не надо было?

Мои слова приправлены лёгкой, напоказ беззаботной полуулыбкой. Намертво приклеиваю на свои губы эту фальшивую маску. Она очень помогает, когда Олег недобро щурится, поджимает губы и подаётся навстречу чересчур близко. Пуговица его пиджака мажет по тонкому шёлку аккурат в том районе, где он прикрывает вершину груди. Мне стоит больших усилий остаться на месте, выдержать не только соприкосновение, но и жар шумного выдоха. Он опаляет мой висок, когда муж склоняется ещё ближе.

— Нужны уточнения? — отзывается всё таким же тихим вкрадчивым тоном. — Хорошо. Я уточню.

Если и собирается реально уточнять, точно не словесно. Ничего больше не говорит. Зато весьма показательно вклинивает между нами руку и повторяет большим пальцем путь мазнувшей по моей груди пуговицы. Едва сдерживаю желание отшатнуться. Но сдерживаю. Продолжаю с улыбкой смотреть ему в глаза.

— Не нравится моё платье? Как жаль, что мне всё равно.

Теперь и Олег улыбается. Своей самой лучшей, идеальной улыбкой.

Так конченные садисты улыбаются на прощание своей жертве…

— Вздумала со мной поиграть, принцесса? Хорошо. Поиграем.

6.1

Его слова полны обещания и предвкушения, вызывают желание ответить грубостью. Но я молчу. Продолжаю улыбаться. Разве что его наглую руку перехватываю, чтоб прекратил меня столь откровенно касаться. Хотя он и тогда не перестаёт. Наоборот, давление прикосновения усиливается. А Олег, скользнув прищуренным взглядом по моей ладони, обхватившей его запястье в тщетной попытке избавиться, возвращает внимание к моему лицу. Зеркалит мою фальшивую улыбку. Выгибает бровь в немом вопросе. У него будто на лбу теперь светится: “Уже сдаёшься?”.

Не сдаюсь.

Но ему о том знать не положено.

Я же обещала вести себя примерно.

Вот…

Самым примерным образом разжимаю пальцы, отпуская мужское запястье. Пусть и топлю его мысленно в кипящем котле ртути при этом. Жду, что муж моей видимой капитуляцией тут же воспользуется, но нет. Если и пользуется, то совсем не так, как я жду. Дубровский умеет удивлять. Отстраняется. Снимает с себя пиджак. Аккуратно и бережно накидывает его на мои плечи. Не менее заботливо поправляет двубортную часть, удостоверившись, что та надёжно прикрывает мою грудь.

— А то решат ещё, что тебе холодно, — комментирует собственные действия Олег, показательно нежно целуя меня в висок напоследок.

— Мне не холодно, — цежу сквозь зубы.

— Об этом им тоже не стоит знать, — снисходительно отзывается Олег.

Каюсь, до меня не сразу доходит вся полнота его заявления.

А когда доходит…

— Ну, что, молодёжь, идём внутрь, чего вы тут под дождём застряли? — слышится сбоку весёлое от мамы.

То и спасает моего неверного тирана-муженька от моей заготовленной речи, посвящённой тому, что я о нём думаю.

— Никак не могу насмотреться на свою красавицу-жену, — отвечает он моей маме, разворачиваясь к ней лицом.

Заодно и меня за плечи одной рукой приобнимает, другой немного иначе перехватывая зонтик, чтобы мы могли вдвоём дойти под ним до навеса.

Лицемер несчастный!

— Вот и не смотрел бы, — произношу едва слышно, чтоб родители не слышали, пока мы идём.

Рука, приобнимающая меня за плечи, сжимает их крепче.

— Разве можно не смотреть на такую красоту? — как ни в чём не бывало, отвечает муж,