Четыре касания тьмы - Амалия Мо

– По статистике, около тридцати процентов актиров способны побороть животную часть внутри себя. Такие существа имеют права в обществе и не лишаются свободы. У них может быть работа, увлечения, даже семья. Это всё при условии, что они никогда не убивали людей…

Тончайшая нить надежды, натянутая где-то в груди, разорвалась. У меня нет будущего…

«Актиры быстро становятся ненужным мусором. Это закон. Ты наверняка подумала, что сможешь доказать обратное?» – так сказал ублюдок после моего обращения.

Альвар продумал всё до мелочей. Уверена, что он позволил мне укусить человека не просто так… Это был ещё один ход в его больной игре. И он знал, что одержит победу.

В тот момент я ничего не могла поделать с собой. Но нет никакого оправдания за содеянное.

Риэль вышел с парковки и повёл меня вдоль переулка. Ещё немного и нас встретили незнакомцы в гражданском, но совершенно точно с огнестрелом. Острый нюх уловил металл, вперемешку с потом и напряжением – смесь, знакомая каждому, кто хоть раз держал оружие не для тренировки. Их кровь будоражила мою жажду, но как бы больно в горле не было, приказ не позволял броситься и впиться в кого-нибудь из них.

– Администратора гостиницы – на допрос, в остальном придерживайтесь плана, – проходя мимо мужчин, Риэль отдал распоряжение, но повёл меня дальше.

– Актир? – прилетело следом, но служитель не стал тратить время на ответы.

Верховный остановился у машины, открыл пассажирскую дверь и подтолкнул меня внутрь.

Открытием стало то, что Риэль не стал брать с собой подмогу. Сам занял место водителя и тронулся. Это говорило о том, что служитель не сомневался, что сможет противостоять новообращённому актиру. Отдать должное – я тоже не сомневалась в этом. От него веяло какой-то первобытной силой и мощью.

Когда я была человеком, видела в Верховных всего лишь первокровных, альтруизм которых оказался выше, чем жажда. В теле актира многое открывалось мне с другой стороны. Я замечала вещи, которые говорили об окружающих куда больше, чем их слова.

Город проплывал мимо, полосы асфальта растягивались в светящиеся ленты, вывески и фонари клонились друг к другу, разводя по лицу пятна цвета.

– Я отвезу тебя в Храм Мивеи. Поскольку ты актир под сильным внушением, безопаснее изолировать тебя от общества. Во всяком случае, пока мы не найдём и не казним того, кто тебя обратил, – сказал Риэль, чуть повернув голову и ожидая какой-то реакции, но я продолжала молчать. По большей части потому что не могла сказать правду.

Перед тем, как отправить меня на убийство, Альвар в привычной манере погладил по лицу, приторно улыбнулся и сказал, что я при любых обстоятельствах должна прикончить Демиана Морвеля. Но он упомянул также и то, что я ни в коем случае не должна говорить о том, что произошло в его доме.

Каждый поворот делал меня ближе к тому месту, где ждала неизвестность. Я смотрела на профиль служителя и пыталась угадать, какими средствами он собирается вытягивать из меня правду. Уверена, что у Риэля получится и неважно, останусь я после этого в живых или нет. Важнее, что все ублюдки получат по заслугам…

11

С сознательного возраста мне внушали, что я отличаюсь от людей. Они живут под властью самосохранения и размножения. Во всяком случае, так утверждали учёные. Будь всё так просто, человечество бы жило только по этим постулатам, а практика показывала, что бывали иные сценарии.

У нас инстинкты работают иначе. Тело и разум подчинены одной задаче – выжить любой ценой. Природа не дала нам этой роскоши – как, по словам учёных, не дала её и людям. С той лишь разницей, что мы действительно не можем оборвать свою жизнь. Это невозможно.

Второй инстинкт – жажда. Она – наш голод и охота. В древние времена мы гнались за запахом живого, за кровью, бьющей под кожей. Теперь – научились пить донорскую кровь, обуздывать себя, делать вид, что стали цивилизованнее. Но жажда не исчезла. Она просто ждёт. И когда внутри становится слишком тихо, именно она напоминает, кто мы такие.

А ещё первокровные способны создавать семьи и воспроизводить потомство, но всё это – биология, инстинкт продолжения рода. Мы можем защищать, заботиться, жить рядом годами, но не чувствовать ничего из того, что люди называют теплом. Мы привязываемся, но не любим. Во всяком случае, так мне говорили.

И почему-то сейчас, стоя на пороге дома незнакомой мне женщины, я думал о том, что у меня есть не только инстинкты, но и что-то большее. Что-то до боли напоминающее сожаление…

Я знал, где живёт мать Розы. Узнал об этом, когда она рассказала мне о нападении Альвара после покера. В ту ночь она обронила фразу, что отец умер от сердечного приступа, не выдержав позора. А мать перестала с ней общаться. Я попросил у Юджина раздобыть всю информацию о Левьерах в Ноктилии, так вышел на женщину, которая единственная подходила под описание – вдова полицейского, который погиб около пяти лет назад.

Когда я получил досье, хотел приехать и заглянуть ей в глаза, чтобы выяснить, что сподвигло мать отказаться от собственной дочери?

Увы, тогда я не смог сделать этого, потому что Розу забрали ИКВИ, а сейчас… Сейчас просто не успел.

Только ступив на лужайку небольшого дома, я уже знал, что встретит меня внутри. Запах крови фонил в пространстве. Свежий. Густой. Смертельный.

Диана Левьер лежала на диване в гостиной своего дома с разрезанным горлом. Безжизненные когда-то голубые, а теперь стеклянные глаза были широко распахнуты и смотрели вверх. Но не это вызвало во мне ужас, а то, что позади неё на светло-жёлтой стене, небрежными стекающими разводами, были выведены слова: «Наказание».

Я продолжал смотреть на тело женщины, родившую Розу. Когда-то она держала её на руках, возможно, кормила молоком, целовала детские щёки… Диана Левьер наверняка любила свою дочь. Иначе Роза бы не стала просить позаботиться о ней, превозмогая новую сущность актира.

Страх за мать заставил её пробиться сквозь приказ и инстинкт перед создателем. И тот, кто обратил Розу, знал, чем можно манипулировать.

Оглядев гостиную, моё внимание привлекли фотографии, расставленные на полке. Некогда счастливая семья: отец в форме, мать, держащая на руках малышку с тёмными пушистыми волосами. Миссис Левьер хранила на этом алтаре воспоминания,