Большая игра - Питер Хопкирк

откликаться на действия какого-то мелкого центральноазиатского правителя. Муравьев, вкупе с прочими достоинствами, обладал качеством, которым Ермолов советовал без зазрения совести воспользоваться, — он умел располагать к себе. К тому же капитан бегло говорил на многих местных наречиях. «Твое умение заставить себя полюбить немало пригодится, — сказал ему генерал. — Еще ты бойко по-турецки изъясняешься, знаю, что персидский изучаешь, а не худо бы также поболее восточных оборотов и разноречий усвоить, чтобы в Хиве без переводчика обходиться»[45].

Когда накануне отбытия капитан молился в соборе, перспективы благополучного возвращения живым казались крайне сомнительными. В последнем по времени послании из Хивы, полученном несколько лет назад, хан предупреждал, что любого русского, который осмелится приблизиться к Хиве, ждет печальная участь. Но если кто и мог преодолеть все препятствия, то, по убеждению Ермолова, это был блестящий молодой офицер Муравьев.

Месяц спустя после отъезда из Тифлиса Муравьев вышел в море из Баку на борту русского военного корабля. Перед тем как пересечь Каспий, направляясь к дикому и пустынному восточному побережью, корабль ненадолго зашел в порт прибрежной крепости Ленкорань. Здесь за несколько недель Муравьеву предстояло, под защитой русских моряков и пушек, наладить связи с разбросанными поселениями туркмен. Поначалу кочевники его сторонились и относились с подозрением, но постепенно, с помощью подарков вождям, ему удалось завоевать их доверие. Наконец он сумел договориться, что за сорок золотых монет ему позволят присоединиться к каравану, который вскоре должен был отправиться в Хиву через коварную пустыню Каракум. Половину суммы надлежало заплатить при выезде, а вторую — после благополучного возвращения на корабль. Было решено, что путешествовать разумнее всего под видом туркмена из племени Джафир-бея, некоего Мурада Бега, хотя в караване знали, что на самом деле он русский, который везет подарки и важные сообщения для хивинского хана. Маскировка и подарки были призваны защитить Муравьева от разбойников и работорговцев, которых в пустыне хватало; при этом капитан не расставался со спрятанными под одеждой парой пистолетов и кинжалом[46].

21 сентября караван из семнадцати верблюдов, четыре из которых принадлежали Муравьеву, вышел в пустыню; по дороге к ним должны были присоединиться другие купцы. В конце концов общая численность похода возросла до 40 человек и 200 верблюдов. «Жар хотя был довольно сильный, но сносный, — писал Муравьев. — Степь представляла печальный вид, образ смерти или следствие опустошения после какого-нибудь сильного переворота в природе; ни одного животного, ни одной птицы, никакой зелени ни травы не видно было, местами лишь встречались песчаные полосы, на которых росли маленькие кустики». Хотя караванщики опасались работорговцев, существенных инцидентов не случалось до тех пор, пока они не оказались в пяти дневных переходах от Хивы. Там они остановились, пропуская большой караван из 1000 верблюдов и 200 человек, и тут, к смятению Муравьева, кто-то указал на него. Все принялись расспрашивать людей из его каравана, кто он такой. Поняв, что обман раскрыт, спутники Муравьева, нисколько не смутившись, заявили, что это русский, которого они захватили и везут в Хиву на продажу. Люди из встречного каравана одобрительно покивали и сообщили, что сами только что продали трех русских и получили за них хорошую цену[47].

Когда до столицы осталось всего тридцать миль, Муравьев отправил вперед двух человек: одного к хану, чтобы известить о своем прибытии, а второго — со сходным посланием — к ближайшему военачальнику. Ему хотелось заблаговременно рассеять наиболее дикие слухи — мол, он идет в авангарде военного отряда, направленного царем отомстить за предательскую резню 1717 года. Когда выбрались из пустыни и достигли окружавших столицу оазисов, Муравьеву бросилось в глаза, сколь ухоженными выглядят здешние кишлаки. «Поля с богатейшими жатвами поражали меня противоположностью своею с теми, которые видел накануне в пустыне, — писал он. — В самой Германии не видал я такого рачения в обрабатывании полей, как в Хиве… Я ехал по прекрасным лужайкам между плодовыми деревьями, множество птиц увеселяло меня пением». Все эти сведения он, незаметно для окружающих, заносил в путевой дневник.

Муравьев собирался въехать в Хиву на следующее утро, но уже через несколько миль караван нагнал запыхавшийся всадник, который велел от имени хана остановиться и ждать скорого прибытия двух высших придворных чиновников. Вскоре те показались вдали, сопровождаемые вооруженной охраной. «Старший из них был роста малого… с длинной седой бородой, походил на обезьяну, несколько заикался, говорил скоро и из всякого слова видим был злой его нрав и алчность к деньгам». Он носил имя Ат-Чапар, что в переводе означало «лошадь, скачущая галопом»; официальной функцией этого человека было ездить по стране и распространять приказы хана. Его спутник, высокий, «с маленькой бородкой, но с благородной и скромной осанкой», был старшим офицером хивинских вооруженных сил. Ат-Чапар пообещал Муравьеву, что хан примет его на следующее утро, но объяснил, что до того времени нужно подождать в небольшой крепости, расположенной в нескольких милях отсюда.

Стены крепости, высотой 20 и длиной 150 футов, были сложены из обмазанных глиной камней. Само укрепление имело форму квадрата со сторожевыми башнями на каждом углу. «В крепостцу был только один въезд в большие ворота, которые запирались огромным висячим замком», — отмечал Муравьев. Предоставленная ему комната оказалась темной и грязной, но обеспечивала желанное укрытие от палящего зноя. Принесли еду и чай и позволили гулять по крепости, однако за ним неотступно следовал стражник. Капитану понадобилось не слишком много времени, чтобы понять, что он стал узником. Он не знал, что кто-то заметил, как он исподтишка делал записи, и известие об этом быстро достигло ушей хана. Прибытие русского посланца само по себе вызывало беспокойство, а уж когда стало ясно, что это лазутчик, оно обострилось пуще прежнего: того и гляди он приведет целую армию. Вообще прибытие Муравьева вызвало растерянность во дворце, среди советников хана возникли разногласия по поводу того, что с ним делать.

Хан проклинал туркменских спутников Муравьева за то, что те не убили и не ограбили капитана еще в пустыне, тем самым избавив Хиву от любого участия в этом деле и возможного осуждения. Духовный наставник-кази предлагал вывезти русского в пустыню и закопать живьем в песок, но хан возразил, что русские об этом все равно узнают, и тогда не замедлит последовать наказание в виде карательной экспедиции. В конце концов все согласились, что Муравьев успел многое выяснить и от него следует каким-то образом избавиться. Но как именно? Будь какой-то способ сделать это так, чтобы русские никогда не обнаружили виновных в гибели капитана, хан не мешкал бы ни мгновения. Однако