Скорачи - Владарг Дельсат

— М-м-м? — мычу я с вопросительной интонацией.

— Дети в основном запуганные, — сообщает мне он. — Поэтому работа будет.

Тут он прав: если дети запуганные — а при таких наказаниях оно само собой разумеется, — то сюрпризы возможны, причем любые: от съехавшей башни до цистита. Так что буду заниматься привычной работой, если продышусь. А я продышусь, если отдохну, потому что меня потихоньку отпускает.

— Все-таки, похоже, не сэ-эн, — сообщаю я любимому, что его очень радует.

— Значит, надо просто отлежаться, — делает он вывод. — Но тут есть нюанс — нам надо на разведку плюс с деньгами разобраться, а ты без меня…

— Не надо без тебя! — восклицаю я, ощутив укол страха. — Страшно…

— Вот и я об этом, — кивает Сережа, задумываясь.

Но долго думать нам не позволяют: транспортное средство останавливается. Видимо, мы прибыли, поэтому я пытаюсь встать, сразу же осознав, что номер дохлый. Не получится у меня сейчас встать на ноги. За окном слышится шум, детские удивленные голоса, какие-то разговоры, Сережа же просто гладит меня по голове, тем не менее держа винтовку под рукой.

Распахивается дверь, какая-то женщина уже хочет что-то спросить, но замирает. Она просто стоит и смотрит, молчит и Сережа, а у меня голова кружится, видимо, опять я себя адреналином подбодрила.

— Что с девочкой? — негромко интересуется женщина.

— Устала, — коротко отвечает любимый. — Вечный бой не сделал хорошо моей невесте.

— Невесте? — поражается незнакомка, сразу же куда-то убегая.

— Сюрприз, — говорю я, поражаясь тому, как слабо звучит мой голос.

— Не то слово, — вздыхает Сережа, продолжая меня гладить.

Некоторое время ничего не происходит, мне кажется даже, что о нас забыли, поэтому прикрываю глаза, погружаясь в дрему, из которой меня вырывает совсем другой голос. Он принадлежит женщине постарше. Я открываю глаза, чтобы увидеть ту, которую созерцала на странице справочника. Это царица местная, она расспрашивает Сережу о том, что со мной. Ну и рассказывает мой любимый и о рве с трупами, и о том, что вешали, и о попытке насилия, и о войне… Спокойно, неторопливо повествует мой любимый о той войне.

— Учитывая, что одежда на вас одинаковая, вы воевали? — интересуется царица.

— Да, — кивает Сережа, умалчивая о том, какой именно для нас оказалась эта война. — Вот и устала моя хорошая, да еще и о наказаниях ваших почитала…

— Они отменены! — безапелляционно заявляет она. — Такого точно не будет! Ходить-то может?

— Пока нет, — качает головой любимый. — Но мы сейчас пойдем на ручки и отнесемся…

— Я тяжелая для тебя, — почти шепчу я, потому что говорить очень уж тяжело.

— Своя ноша не тянет, — отрезает Сережа, заставляя меня сдерживать слезы.

— Не надо, — возражает царица. — Доверишься мне, девочка?

Я осторожно киваю, через мгновение оказавшись в каких-то очень теплых, ласковых руках, отчего не могу уже выдержать и плачу. Я стараюсь сдержаться, но непокорные слезы бегут по моим щекам, при этом я не понимаю, что происходит. Мотив именно для такой истерики мне не ясен, я будто становлюсь младше, но нельзя же, я врач, я должна держать себя в руках.

— Эх, сиротинушка… — вздыхает женщина, куда-то неся меня. — Все будет хорошо, как Милалика говорит.

— Все будет хорошо, — подтверждает голос любимого. — Отдохнет моя Варенька и снова будет деток лечить.

— Вы были лекарями на войне? — с ходу интересуется царица, внося меня куда-то. Я из-за слез не вижу, куда именно, только ощущаю что-то мягкое под собой.

— До войны, — вздыхает Сережа. — Ездили на карете к больным детям и лечили их.

Царица укладывает меня на что-то вроде кровати, а я так не хочу терять тепло этих рук, что плачу уже чуть ли не в голос. Но Сережа знает, что надо делать — он гладит меня, уговаривает, отчего я успокаиваюсь. Медленно, постепенно, но успокаиваюсь. Слезы иссякают, оставляя после себя глухую тоску. Ребенок я, на самом деле, а ребенку очень нужны тепло и ласка, а не петля на шее и полный ров трупов…

Плохо Вареньке, совсем моей родной нехорошо. Судя по тому, что я вижу, она устала, адреналин ей хорошо точно не делает, ну и качели эти постоянные. Значит, нужно полежать. Глядя на то, как она тянется к женским рукам, я понимаю: нехорошая у нас ситуация, не удержала контроль Варенька, оно и понятно, на самом деле, сиротство остается навсегда.

Находимся мы в трехэтажном доме, метрах в десяти от дворца. Уже интересно, потому как дворец ни с чем не перепутаешь. Либо собрали нас в качестве игрушек, во что я не верю, либо… либо не врут. Мальчиков, насколько я видел, отделили и куда-то увели, что, в принципе, логично. Меня не тронули, понятно почему. На разлуку Варя неизвестно как отреагирует, да и я тоже.

Женщина эта, принесшая Вареньку, уходит, а я продолжаю осматриваться, пока моя хорошая дремлет. На этот раз нас, похоже, поселили в гостинице: комната одна, обои темно-зеленые, гардины на окнах, стол, три стула, кровать, шкаф, санузел, все. Несколько лет жить в таких условиях, в общем-то, не проблема, я и не в таких условиях жил. Судя по спокойному дыханию, Варенька моя спит. Вот и хорошо, она пусть отдохнет, а я подумаю.

День сегодня настолько богат событиями, что у меня просто нет слов уже. Даже я, на самом деле, усталость чувствую и серьезную. Сейчас бы всосать чего-нибудь высокоградусного и спать, но это технически невозможно: мне сейчас двенадцать. Что будет, кстати, когда детская психика возьмет свой реванш, я представить не могу. Хорошо, если на слезы пробьет, а если на совсем другие вещи? Подготовка-то у меня о-го-го какая…

Отодвигаю тяжелые гардины, наблюдаю тренировку стражи. Что-то она мне напоминает, вот только что, не могу понять. Устал я, на самом деле, сильно устал, но расслабляться еще пока нельзя. У меня Вареньку на качелях качает, а все потому, что досталось ей намного серьезней, чем мне. Я-то что… Война — моя работа, хоть и дембельнулся, но все равно, я же офицер, а офицеров бывших не бывает. Вот Вареньку приложило так, что непонятно, как выдержала все это вообще.