Скорачи - Владарг Дельсат

— Я колдун стражи, одежа у нас такая, — объясняет он мне, а потом делает жест рукой, и меня вдруг отпускает.

Я вижу, что это не эсэсовец, потому прячу ножи, недоумевая, почему так взлетел ему навстречу. Я же спокойный обычно, что произошло-то? Он мне не угрожал, его очевидно позвали эти женщины, чтобы помочь Вареньке, почему у меня вдруг отключился мозг?

— Ты страх девочки своей почуял, — объясняет мне та, что зовется Степанидой. — Любовь у вас истинная да обручены вы, вот и почуял, а это — твоя реакция.

Вот это имеет право на жизнь, потому что на угрозу я всегда реагирую агрессивно: характер у меня такой, ну и учили же еще, потому, видимо, и среагировал, а колдун уже машет руками над Варенькой. Она лежит спокойно и не пугается, значит, больно не делают, а это самое важное.

— Да, — вздыхает Евсей. — Не зря Марья в темницах-то оказалась, не зря. Проклятье черного страха она на детей наложила. От этого девочка могла погибнуть… интересная штука, заморская, можно сказать. Надо будет других посмотреть, вряд ли она единственная.

— А точно она? — интересуется Степанида.

— Она-она, — хмыкает колдун. — След свой оставила, тварь… Так что девочка пусть поспит, воину тоже сегодня лучше не гулять, а затем они уже в нормальное состояние придут, насколько это возможно для детей, такое прошедших.

— Много прошли? — спрашивает Авдотья, покачивая на руках засыпающую Варю.

— А вот пусть воин вам расскажет, — вздыхает колдун и стремительно выходит из комнаты.

Я же смотрю в глаза женщинам и понимаю: рассказывать придется. Тяжело вздохнув, раздумываю, откуда начать.

— С самого начала рассказывай, воин, — просит меня Авдотья. — Ведь если примете меня, стану я вам матерью.

Наверное, просто настало время. Произнесенное с нежностью слово будит в моей душе того самого пацана, что до зубовного скрежета, до крика хотел иметь кого-то, кого можно было бы называть этим словом. Как-то неожиданно для себя я оказываюсь в объятиях этой женщины, ощущая себя не старлеем, не офицером и даже не доктором, а просто пацаном по имени Сергей…

И я рассказываю. Об училище, академии, моей первой жене, о том, как воевал и как мне все надоело. О том, как пришел на скорую, чтобы остаться там навсегда. Я рассказываю о том, какое чудо моя Варенька, и вижу, Авдотья понимает, о чем я говорю. Ну а потом наша вторая жизнь, странная, как некрасивое сравнение, и о снах Вареньки, о снах, что ее чуть не уничтожили. Я говорю о том, как моя любимая сама стала воином, все-таки оставаясь детским врачом…

— Настрадались дети, — вздыхает Степанида. — Марью не каждый кол примет…

— Да, заигралась Марья, — кивает Авдотья, гладя меня по голове, что оказывается очень приятным. Дите я, и Варенька моя тоже, только вот от понимания этого факта ничего не меняется.

Видимо, я засыпаю, потому что просыпаюсь полным сил. Рядом со мной моя любимая открывает глаза, с удивлением озираясь. Мы лежим рядом на кровати, а рядом с нами снявшая платок Авдотья сидит. Ласку и тепло ее взгляда я чувствую, даже не глядя на нее. Что происходит? Почему она так смотрит?

— Не страшно, — констатирует Варенька. — Нет страха, нет симптомов сэ-эн, нет ощущения беды… Но так не бывает!

— Бывает, доченька, — отвечает ей Авдотья. — Проклятье это творило все, убить вас Марья почему-то желала. Так что ты теперь перестанешь бояться.

Взгляд любимой бесценен. Она смотрит на Авдотью такими глазами… Будто спрашивает: «Ты действительно меня так назвала? Я не ослышалась?» И Авдотья просто всхлипывает, сгребая нас обоих в объятия. У нее как-то получается взять нас обоих, а вот затем я совершенно теряюсь: нас обнимают, целуют и рассказывают… Авдотья говорит, что мы — очень любимые дети, самые лучшие, самые нужные, самые…

Я просто не выдерживаю этих эмоций, все-таки всему есть предел, поэтому в следующее мгновение занимаюсь тем, что за мной лет с семи замечено не было — я плачу. Просто плачу в руках этой женщины, которую почему-то вдруг хочется назвать мамой. Я понимаю, что это самообман, но желание настолько сильное, что противиться ему почти невозможно.

— Поплачьте, деточки, поплачьте, мои хорошие, — ласково говорит Авдотья. — Отпустите себя, сыночек, доченька, отпустите.

И столько тепла в ее словах, что я просто тону в нем. Я такого никогда не знал, даже не представлял себе, что так бывает на свете. Бесконечная ласка, нежность, еще что-то, чему названия я и не знаю. Никогда раньше подобного не испытывавший, я теряюсь в испытываемых чувствах и ощущениях. Да и Варенька, судя по всему, тоже совершенно потерялась. Я впервые за много-много лет чувствую себя не маленьким, нет, я себя защищенным чувствую! Я, офицер, врач, с богатейшим именно военным опытом, чувствую себя защищенным в руках женщины, впервые осознавая, что на самом деле значит «мама».

Настоящая, невесть откуда взявшаяся мама обнимает нас с Варенькой в этот самый миг. Даже потрогать можно… Мама.

Глава четырнадцатая

Мама… Почему я сходу верю в то, что это мама? Я никогда никого так не звала, откуда мне знать, что такое «мама»? Но вот она обнимает меня, будто укрывает собой, и я в ее руках становлюсь просто девочкой. Обычной такой девчонкой, всю жизнь мечтавшей услышать это ласковое «доченька». Даже Сережа не выдерживает и плачет, ведь он же тоже сирота, как и я…

Почему я принимаю ее, ведь я уже большая девочка… или нет? Не понимаю, что со мной происходит, хочется просто раствориться в тепле Авдотьи и чтобы так было всегда. Я очень устала от приключений, от собственного страха, от опасности. Мне хочется просто жить, лечить детей и чтобы Сережа был рядом. Неужели я так много прошу у жизни?

— Успокоились немного, дети? — интересуется у нас обоих наша… новая мама.

— Я уже все, — Сережа, как всегда, берет себя в руки первым. — Что это было?

— Расплющило нас, любимый, — объясняю я, вытирая слезы. — Дети мы с тобой, а у нас то война, то непонятно что вообще… Но теперь-то все? А