Скорачи - Владарг Дельсат

— Сейчас щи доедим, — мягко говорит мой любимый. — А потом и сладкого, чтобы улыбалось моей милой.

— А можно мне хлеба… нашего? — тихо спрашиваю я, обнаружив, что пока говорю шепотом, все вроде бы в порядке. То есть нет ни заикания, ни чего-то другого.

— Можно, моя хорошая, можно, — вздыхает Сережа, гладя меня. — Сейчас дам.

И он действительно дает мне в руку кусочек нашего пайкового хлеба, который я сразу же засовываю в рот. Чуть кисловатый вкус, привычный уже, можно сказать, избавляет меня от легкой тошноты, а еще дарит ощущение, как будто мы среди своих. Сережа, убедившись, что я поела, очень быстро уничтожает свою порцию — минуты за три, только ложка мелькает, а потом садится рядом, принимаясь гладить меня. Я цепляюсь за его руку, прижимаясь к ней щекой. Что с нами будет?

Я не знаю, чего мне ждать, да и окружающее пространство не фиксирую, только почувствовав, что Сережа тянет с меня штаны. Зачем он это делает, я понимаю, зажмуриваясь — сразу же накатывает страх. Учитывая сон, меня действительно надо переодеть, чем и занимается любимый, меняя и белье.

— Будет возможность — постираемся, — говорит он мне. — Я пока на тебя свои запасные надену, хорошо?

— Хорошо, — киваю я. Меня, конечно, лучше бы помыть, но пока никак. Кто знает, как я отреагирую на полное обнажение.

— Вот, матушка, — слышу я голос в коридоре. — Истинные они, но девочке плохо, да и мальчик неведомо на чем держится…

— Воины, помню, — вторит ему голос постарше. — Дай им полежать спокойно.

— Да, матушка, — подтверждает первый, девчоночий голос.

Все стихает, а я снова уплываю в дрему. Но я не хочу! Не хочу этих страшных, просто жутких снов! Что мне делать? Сережа меня обнимает, отчего на душе вдруг становится очень спокойно. Как врач, я понимаю, что нужно делать, но сосредоточиться на этом не могу, потому что сейчас я просто ребенок. И сделать что-либо сейчас я не могу, мне просто страшно, и все. Кажется, стоит отвернуться — и сразу же в дверь и окно полезут фрицы. От этого ощущения я тянусь к гранате, выложенной Сережей на стол.

— Дай, пожалуйста, — прошу я любимого.

— Возьми, — любимый все понимает, глядя, как я прижимаю гранату к груди.

Он вздыхает, а мне так хоть немного спокойнее делается. Что происходит вне нашей комнаты, мне не слышно, отчего создается ощущение, что всех уже убили, остались только мы с Сережей. Настроение катится в пропасть, и я опять плачу. С одной стороны, я понимаю почему, но с другой… Как заколдовали, честное слово. Наверное, выгляжу я как Несмеяна на картинке, отчего мне не очень комфортно.

— Смотри, Авдотья, — снова слышится чей-то голос от двери. — Воины они, в своей одежке оставшиеся, значит, только оттуда, а Марья…

— Я понимаю, Степанида, — второй голос не слишком молодой, а затем я слышу стук в дверь.

Меня заслоняет Сережина спина, а я сама прячусь за ним, просто сворачиваясь в клубочек. Я не хочу видеть мою смерть! Не хочу! Пусть они все уйдут! Не надо! Я уже почти в истерике, когда слышу пораженный вздох, и вдруг… Меня берут на руки. Бережно-бережно как-то на руки берут, как малышку, ласково обращаясь, только слов я не разбираю, потому что вначале очень страшно.

— Маленькая моя, да кто ж с тобой такое сотворил… — голос полон нежности, от него хочется расслабиться, но я не могу: страшно мне.

— Известно кто — фрицы, — вздыхает Сережа совсем рядом.

— То не фрицы, — произносит эта ласковая женщина, прижимая меня, кажется, к груди. — Степанида! — зовет она.

— Что, Авдотья? — появляется тот, первый голос. — Ты поняла чего?

— Колдуна сюда зови, срочно! — требовательным голосом почти приказывает Авдотья. — Сама посмотри…

— Боже ж мой! — поражается та, кого Степанидой назвали. — Потерпи, малышка, я сейчас!

Я не понимаю, что происходит, но в руках этой Авдотьи страх уходит, я просто чувствую ее тепло, а она уговаривает меня потерпеть немного, как будто я маленькая, которой очень больно. Но мне не больно, мне просто страшно очень. В ее руках, как в Сережиных, страх уходит. Я отваживаюсь открыть глаза и вижу прямо перед собой круглое, какое-то очень доброе лицо с синими глазами. Именно эти глаза, будто подсвеченные изнутри, завладевают моим вниманием. Сколько в них тепла… Как-то очень необычно я себя чувствую, как будто… Даже и сравнения нет у меня.

— Сейчас подлечим маленькую, — гладит меня по голове прижимающая к себе Авдотья. — И все станет хорошо. Держись, не засыпай.

— Я не буду, — шепотом отвечаю ей. — Страшно спать…

Мне кажется, она понимает, что со мной происходит и как этому помочь, поэтому у меня зарождается слабая надежда. Она маленьким огонечком горит внутри, постепенно разгораясь жгучим пламенем…

Авдотья эта влетает в комнату так быстро, что я и хрюкнуть не успеваю. Она подбегает к Вареньке, сразу взяв на руки свернувшуюся в позу эмбриона любимую девочку. Я уже хочу отобрать, но женщина гладит меня, и я замираю. В одном ее жесте столько, что слезы наворачиваются на глаза. Что происходит? Я не понимаю, совершенно, но и ничего не делаю, потому как эта Авдотья плохого Вареньке явно не желает.

— Что происходит? — спрашиваю я.

— Сейчас Степанида колдуна приведет, снимет он проклятье, что на вас висит, — отвечает мне она.

— Какое еще проклятье? — ответ я не понимаю.

— Сложное какое-то, — произносит Авдотья, — и не нашенское…

Это меня ставит в тупик. Что такое «проклятье», я себе в целом представляю, но вот дальше… Если «не нашенское», значит ли это, что любимую прокляли до появления здесь? Кто, фрицы? Они что, такое умели? Совершенно не укладывается в голове такое, просто совсем. Я пытаюсь уложить в голове информацию, когда дверь снова распахивается. На пороге появляется Степанида в сопровождении кого-то, одетого в черное. Готова еще не успевает обработать информацию, а я уже, выдернув ножи, выпрыгиваю вперед, защищая Вареньку и Авдотью.

— Стой, воин! — произносит незнакомец. — Евсей имя мне, я не враг тебе и твоей любимой!

— А почему в черном? — негромко