Ухрония - Эммануэль Каррер

способна воздействовать, в свою очередь укореняться в истории, давшей ей жизнь. Кое-кому и на земле удавалось претворить в реальность ее эскизы. Как показал Жиль Лапуж в своей прекрасной книге («Утопии и цивилизации», 1973), ухронический аналог которой я бы мечтал написать, янычары Османской империи, администрация иезуитов в Парагвае, не говоря уже о тоталитарных государствах, достаточно точно воплотили чаяния градостроителей-идеологов-евгенистов, которых мы слишком поспешно записываем в ряды кротких поэтов-мечтателей. Короче говоря, история изливает свои грезы в утопии, а та, в свою очередь, вливается в историю. Этот свободный обмен нуждается в анализе.

То, что ухрония бессильна повлиять на историю – не считая симулякров, задним числом навязанных каким-нибудь тираническим режимом, – ей самой слишком хорошо известно: это бессилие зашито в самом ее определении. Однако и зеркалом истории ее не назовешь. Слишком замкнутая и фрагментарная, она способна привлечь лишь теоретиков-говорунов, любителей брюзжать у барной стойки, изредка берущихся за перо, чтобы излить обиду за то, что их надули. Их даже не выделяют в отдельную категорию или не сваливают в одну кучу вместе с безобидными фантазерами, чудаками, полубезумными графоманами, которых Раймон Кено когда-то вылавливал на полках Национальной библиотеки. А еще ухрония манит пытливые умы, но вместо того, чтобы в простоте прославить ее, они лишь строят бесплодные теории. Наконец, к этому методу обращаются писатели-романисты для изображения параллельных вселенных, безраздельно пользуясь своим правом создателя. Историку из всего этого извлечь особенно нечего.

Впрочем, ухрония его мало занимает. Утопия будоражила воображение законотворцев, градостроителей, политиков – то есть экспертов, которых она непосредственно касалась. Что и говорить, в анналах утопии найдется немало мечтателей, но ведь имя-то ей дал сам лорд-канцлер Англии. По аналогии можно было бы ожидать, что ухрония станет для историков если не предметом изучения – этот предмет слишком редкий, чтобы делать из него выводы, – то по крайней мере инструментом, аналитическим методом, чем-то вроде гносеологической подпорки. Показывая, почему ситуация могла сложиться иначе, можно надеяться показать, почему из этого ничего не вышло и как история приняла известный нам оборот. Может быть, анализируя сложные мотивы, которые могли бы побудить Пилата отпустить Иисуса, мы на контрасте приблизимся к пониманию, почему он этого не сделал, почему мы христиане? Однако, вступив на этот путь, мы рискуем оказаться бóльшими детерминистами, чем самые закоренелые историки-детерминисты, извлекая из прозрения о возможности иного исхода триумфальное доказательство того, что нет, ничего иного быть не могло: дело заранее выиграно и в адвокате не нуждается.

Да и дело-то гиблое. «История как оправдание того, что было – вот главная опасность для историка», – пишет Теодор Шидер; ему вторит Поль Вен: «Нельзя стать историком, если не чувствуешь вокруг реально произошедшего события неисчислимое множество возможных – тех, которые могли сложиться иначе». Может ли в таком случае ухроническое рассуждение служить в мозгу историка чем-то вроде скромного маячка, призванного ежечасно напоминать ему о роли случая, о кишащей на периферии массе скрытых, неудавшихся историй?

Безусловно. Но чтобы поддерживать этот огонек, совершенно не нужно писать ухронии или читать их, надо только хорошо делать свою работу историка. Любому понятно, что, если бы Христос не умер на кресте, если бы Наполеон победил при Ватерлоо, а Германия – в 44‐м, история, несомненно, была бы другой. Альтернативная история зиждется на столь банальной догадке, что нет смысла тратить на нее время. Ведь нехитрый урок, который могут преподать нам ее экстраполяции, легко доходит до нас и без их помощи.

Ничего не остается, как признать: ухрония – это не боковое зеркало истории, разве что осколок мутного стекла, брошенного на пустыре. И не окольный путь к ее тайнам, потому что у истории нет тайн, как нет и законов, которые можно было бы проверить на опыте. В отличие от экономической теории, где ухрония находит себе место, а вместе с ней и ее следствие – прогноз. Ухрония – всего лишь игра ума, в которую можно играть, используя всемирную историю или любой эпизод собственной жизни. Ее ценность, как и всякой игры, включая литературные, в нечаянных счастливых находках, в подлинных глубоких переживаниях, с ней связанных, и наконец – в нашей способности верить, читать вымышленную историю, подчас не менее скучную, чем реальная, с тем же доверчивым изумлением. Потому что это случилось на самом деле или потому что на время чтения мы соглашаемся, что это правда.

В наши дни Леона Боппа почти забыли. А между тем этот франко-швейцарский писатель, чей звездный час пришелся на межвоенный период, занимает особое место в истории литературы и особенно в истории ухронии.

Леон Бопп никогда не разменивался на мелкие замыслы. «Жак Арно, или Сумма романиста» (1933) – это роман о писателе, где биография героя перемежается с анализом его произведений, каждое из которых тянет на солидный роман. Однако и этот замысел меркнет перед амбицией, воплощенной в «Мировых связях» (1935–1944), всеохватном труде, не оставившем ни единого белого пятна за почти десять лет современной истории, переиздание которого в La Nouvelle Revue française содержало ни много ни мало 1200 страниц, набранных в две колонки крупным шрифтом, каким печатают Библии для дальнозорких. Если отвлечься от ухронии, этот монстр представляет собой предел литературного экспериментирования, мечту об исчерпывающей полноте. Как ухрония, эта книга поражает воображение тем, что описываемый отрезок времени в точности совпадает с периодом ее создания, так что перед нами уникальный пример воображаемой истории, написанной в реальном времени под давлением истории реальной.

Замысел Леона Боппа прост: в его «Мировых связях» будет всё. Разработанная им философско-литературная теория находит здесь применение: каталогизм, основанный на статистическом исследовании, обеспечивает романисту контроль над всей доступной информацией. Бопп-каталогизатор всё знает и обо всём нам докладывает.

Что это значит? Что такое десять лет истории? Отвечаю: политика, экономика, общественная жизнь, сердечные дела, частные и публичные интриги, ботаника, эпидемии гриппа, явления астрономические, лингвистические и этические, картины, отобранные в Салон, литература, биржевой крах, брак по расчету молодого циника, тревоги его невесты, крупные наводнения, протечка в ванной, встреча двух приятелей на бульваре – один предлагает закурить, другой отказывается (уже месяц как бросил), философские отступления, торговля влиянием, завезенный в Европу неизвестный вирус, кораблекрушение, сумма чаевых, полученных к праздникам консьержкой такого-то дома, проект ремонта фасада этого дома…

Замысел Боппа, кажется, подчинен эстетскому литературному приему разнородного перечисления. Всё сведено к одной плоскости: журналистская хроника ежедневно чередуется со сценами частной жизни, сотни персонажей появляются и исчезают, управляют европейской политикой или поливают цветы. Исторических фигур больше нет: каждый – историческая фигура в этом гипертрофированном микромире. Взять какого-нибудь министра – мы узнаем о его убеждениях, нраве и заявлениях в парламенте, а еще