Ухрония - Эммануэль Каррер

И, возвращаясь к грамматической версии подобного романа, можно представить, как по ходу действия всё в нем мало-помалу меняется. Пусть он начинается в прошедшем времени, в эпоху общего прошлого, затем, с началом иной истории, смешивает прошедшее время с условным наклонением по мере того, как ухрония заражает мир, сотрясая сейсмическими толчками причинно-следственные цепочки становления; потом, когда общие элементы редеют, когда пережитки старого порядка ветшают или мутируют – вплоть до физических данных, почему бы и нет? – пусть книга завершается целиком в условном наклонении, а описываемая эволюция столь радикально отличается от нашей, что к последним страницам мы вовсе перестаем что-либо понимать, словно текст написан на чужом языке, чужими буквами. Такая книга могла бы стать ухроническим артефактом, предметом, доставленным – неизвестно какой контрабандой – из параллельной вселенной, где обнаружили неведомых Иных и способ общения с ними; это был бы дар обитателей той вселенной – нашей (бывшей когда-то, во времена общего прошлого, и их вселенной), поэтапное руководство, дипломатическое приветствие с намерением представиться и установить двусторонний диалог. Экспертам пришлось бы повозиться, чтобы расшифровать последние главы и определить происхождение книги, подобно тому как исследуют свитки Мертвого моря или статуи острова Пасхи.

Впрочем, есть один роман, который, не играя в подобные игры, представляется если не ухронией (там едва найдется несколько по-настоящему ухронических страниц), то настоящим артефактом, доставленным из Ухронии. Открывая «Стальную мечту» («The Iron Dream», 1974) Нормана Спинрада, одного из лучших американских писателей-фантастов, читатель обнаруживает, что и название, и имя на обложке – не более чем фасад, за которым скрывается научно-фантастический роман «Вождь под свастикой», сочиненный Адольфом Гитлером.

Начинается он с краткого предисловия, посвященного составителем (Спинрадом) автору (Гитлеру); процитирую эту заметку почти целиком.

«Адольф Гитлер родился в Австрии 20 апреля 1889 года. В юности эмигрировал в Германию. Во время великой войны был мобилизован в немецкую армию. После войны сблизился с мюнхенскими радикалами, участвуя в их движении вплоть до своего окончательного отъезда в Америку в 1919 году. Поселился в Нью-Йорке. Первые годы на новой родине отданы изучению английского языка. В это время будущий писатель перебивается случайными заработками в качестве уличного художника или переводчика в Гринвич-Виллидж, в квартале, населенном преимущественно творческой богемой. По прошествии нескольких лет Гитлер начинает брать отдельные заказы на иллюстрирование журналов и комиксов. К 1930 году относятся его первые работы <…> в популярном журнале Amasing. В 1932 году Гитлер сотрудничает с редакциями нескольких НФ-журналов. И вот наконец 1935 год. Гитлер уже настолько освоился в языковой среде, что отваживается на литературный дебют в качестве писателя. К этому времени он определил для себя дело, которому посвятит остаток жизни. Отныне и до конца своей жизни Гитлер выступает как автор, иллюстратор и издатель научно-фантастических произведений. <…> Уже после его смерти, в 1955 году Всемирный конгресс по НФ удостоил роман „Вождь под свастикой“ премии Хьюго. Роман был закончен Гитлером перед самой его кончиной в 1953 году. Но еще при жизни Адольф Гитлер успел стать заметной фигурой в НФ-кругах, снискав себе заслуженную славу незаурядного мыслителя и талантливого рассказчика. <…> Гитлер ушел от нас, но наследие, оставленное им, продолжает жить, вдохновляя энтузиастов НФ на новые свершения»[23].

После этого проникновенного жизнеописания идет собственно текст романа – блестящая критическая деконструкция жанра «космической оперы», типично американского явления в научной фантастике, по-детски наивные фашистские черты которого подчеркнуты в тексте. «Космическая опера», сочиненная в Ухронии слегка чокнутым и не особенно одаренным австрийским иммигрантом по имени Адольф Гитлер, попросту переносит в галактическое пространство историю, звучащую до боли знакомо: захват власти на далекой планете сверхчеловеком Ферриком Яггером и его бандой Властителей Войны, истребление «нечистых» мутантов, тысячелетнее царство, патетически обещанное в финале, – всё это образует напыщенную мешанину битв и апокалиптических картин, поистине восхитившую одного из собратьев Спинрада – Харлана Эллисона: «Если бы Вагнер писал фантастику, это было бы похоже на „Стальную мечту“!»

Находка Спинрада, насколько мне известно, остается единичной, однако могла бы породить целое направление. Из Ухронии можно позаимствовать не только сражения, но и книги, и мечты; и те подельщики, которые их сочинили бы, могли бы подбросить нам весьма причудливые ответы к старому спору о влиянии среды на художника. Написал бы Флобер в Ухронии свою «Госпожу Бовари»? Если почти всякое произведение искусства кажется нам порождением своего времени, состояния общества, а значит, и свойственных эпохе литературных стилей, смена которых может быть столь же неотвратима, как и смена правительственных кабинетов; разве не существуют творения, ни на что не похожие, ни откуда не заимствующие и ничего не утверждающие, этакие «ангельские яйца»? И если да, то могли бы они существовать в совершенно иной истории – не только институтов и экономических циклов, но и самой поэзии?

Если бы не существовало ни Иисуса, ни Наполеона, ни Шекспира, если бы мы знали только воду, розы, любовный порыв, смерть и повседневные печали – до сих пор неподвластные ухронии, – написали бы тогда Вийон, Рильке и Малларме те же строки?

Легко представить, что нет. Но тогда – какие?

Говоря о приемах, стоит также отметить особое эстетство, состоящее в том, чтобы вводить изменения – не в ухронический мир, на них и стоящий, – а в картину реального мира, фрагментами которого большинство упомянутых здесь авторов дополняют и углубляют свой вымысел.

Ухронист не может устоять перед соблазном приема матрешки, вкладывая рассказ в рассказ. Даже Жоффруа пользуется этим приемом в своей «Так называемой истории», якобы призванной положить конец клеветнической кампании. Ренувье поручает хранителям рукописи изобразить параллельно с ней безрадостную панораму действительности, которую те не отрицают и которую познали на собственной шкуре. А у Кайуа маг Мардук вкратце излагает Понтию Пилату историю мира, где тот отправит Иисуса на казнь, – историю, промежуточным финалом которой будет пересказ их беседы, спустя девятнадцать столетий, французским писателем с «подходящим именем». Отвергая или оплакивая ее, все так или иначе контрабандой протаскивают в свои миры историю, которую принято считать истиной; но никто не делает это столь виртуозно, как Филип К. Дик.

Во вселенной «Человека в высоком замке», где страны «оси» выиграли войну и Америка живет под японским протекторатом, из-под полы распространяется фантастический роман «И отяжелеет кузнечик». Этот «Кузнечик» – ухрония, от нее можно было бы ожидать простого описания нашего привычного мира, который всякая ухрония, в свою очередь, автоматически превращает в альтернативную историю. Но нет, всё не совсем так: Германия и Япония действительно проиграли войну, но она закончилась в 1947‐м. В 1960‐м Черчилль по-прежнему премьер-министр Англии, ну и так далее. То есть мы имеем дело с очередной ухронией, одной из нереализованных возможностей, кишащих вокруг той единственной, которой выпал шанс осуществиться.

Дик идет еще дальше: на