Ухрония - Эммануэль Каррер

В этом смысле почти не важно, что «Мировые связи» – это ухрония. Можно без труда представить себе книгу по истории, написанную подобным образом, – тотальную историю, если угодно. Такую мечту наверняка лелеял Джон Дос Пассос, умудрившись, кроме всего, придать ей полифоническое звучание. Леона Боппа композиция, похоже, не особенно волнует: он мечет всё подряд в хронологическом порядке, не заботясь о том, что единой хронологии всего не бывает, есть лишь хронологии отдельных элементов. Он сообщает нам, что такого-то числа совет Директории постановил то-то и то-то, в некой шахте добыто столько-то угля, а господин Н. порезался бритвой. Любой историк или писатель отнес бы эти три факта к трем разным планам, сблизить которые возможно только из сюжетной необходимости или ради риторического сопоставления. Бопп, объединяя эти пестрые факты, полагается на силу каталогизма. Всё связано, а потому всё достойно упоминания и в любом порядке. Сеть связей мира достаточно густа, чтобы любая связь, добавленная писателем, не казалась искусственной или бесполезной. Одним словом, Бопп, утверждая, что вселенная бесконечна, тут же садится за составление ее описи. Предприятие, скажем прямо, достойное уважения.

В довершение всего «Мировые связи» – это ухрония, но происхождение ее не менее оригинально, чем исполнение. Потому что книга эта, охватывающая период с 1935‐го по 1944‐й (хоть и с экскурсом в 1920–1935 годы), написана между 1935‐м и 1944‐м.

Леон Бопп в самом деле изначально задумал свой труд как краткосрочный прогноз на ближайшие годы. История настигла его (книга такого формата не пишется за неделю), и ему пришлось работать одновременно с ней, не отказываясь, однако, от своей опровергнутой гипотезы, отсюда и пошло ветвление. Прогноз превратился в альтернативную историю – явление довольно распространенное: как только наступает срок, положенный романистом, действительность расходится с его предсказанием; и несмотря на свою, в общем, пророческую силу, именно такая превратность случилась с «1984» Оруэлла (неприятность, которую весьма удачно передала очень близкая к тексту экранизация 1984 года). Гораздо реже случается, чтобы предвидение перетекало в ухронию не по истечении срока, а буквально каждый день.

В 1932‐м Бопп публикует в La Nouvelle Revue française фрагменты своего будущего великого труда под заглавием «Истоки новой революции». Там он предается обобщающему анализу послевоенных лет и, как ему кажется, обнаруживает во Франции ростки большевистской революции. Бопп останется верен этому постулату, даже когда история докажет его ошибочность. Срок Боппова прогноза настолько краток, что опровержение настигает автора с самого начала работы над книгой.

Итак, революция совершается в 1935‐м (этот том написан в 1935–1937 годах), к власти приходит Директория из четырех человек. Продолжение «Мировых связей» создается на фоне нарастающей опасности, окончание – во время войны. Бопп прекрасно информирован (каталогизм обязывает), и, не отказываясь от коммунистической Франции, он учитывает текущие события, по горячим следам вплетает их в свою хронику. Трезво оценивая международную обстановку, он адаптирует ее к требованиям ухронического сдвига. Советская Франция, наводненная оппозиционными силами (реакционерами, иезуитами, неохристианами, неоязычниками, эротистами и прочими), ослабленная распрями внутри Директории, всё же объявляет войну гитлеровской Германии, которая оккупирует ее в мае 1940‐го. Двое из состава Директории учреждают в Лондоне Комитет свободной Франции, двое других обосновываются в Виши. Тут особенно явно то, что Бопп с трудом управляется со своим постулатом, пытаясь прилепить его к событиям и не желая с ним расставаться. Однако стоит заметить, что Франция при коммунистах мало чем отличается от Франции при Третьей республике, а затем и от оккупированной Франции. Возникает Сопротивление, партизанское движение – можно было бы умереть со скуки, если бы не воплощенная в деталях иллюзия бурлящей параллельной истории.

Дальше сокращать «Мировые связи» уже невозможно. Но можно задаться вопросом, что происходило каждый день все эти шесть лет в голове автора; попытаться вообразить упрямую блажь, принуждавшую его гнуть линию своего рассказа, усердно включая туда события, которые этот рассказ опровергали. Представьте себе на мгновение, как Леон Бопп вечером после рабочего дня выходит из кабинета, как за ужином обсуждает с друзьями новости, разрываясь между тем, что известно, что говорят, что печатают в газетах, и тем, что написал за день он сам, что напишет завтра, исказив газетные сводки. Размышляя о таком раздвоении, мы, по-моему, проникаем в глубину души ухрониста: да, он бежит от реальности, но делает это через осознанное погружение в реальность с ее фактами, цифрами, с ее упрямым и плотным присутствием.

Прочие ухронисты гонятся за своей химерой в более размеренном темпе. У них в графике нет ежеутренней встречи с неумолимым свидетелем со стороны противника – повседневной жизнью. Они оставляют себе пространство для маневра. Но их позиция, хоть и менее радикальная, по сути, не более удобна: канатоходцу не проще от того, что его канат слабо натянут. Опасность сорваться – в безумие, отчаяние или отказ от затеи, напротив, лишь возрастает.

На самом деле, настоящий роман написан между строк альтернативной истории. Что значит – жить, как если бы? Не только в подложном прошлом, но главное – в настоящем, которое это прошлое отменяет? В конечном счете нам неважно, кто тут победил: фантазия ухрониста не может предложить нам ничего лучшего, чем реальная история. Драма его сознания, каверзы метода, сомнения или упрямая воля автора увлекают нас куда больше.

Впрочем, он и сам это прекрасно знает; постоянное обращение к приему рассказа в рассказе для него – то же самое, что встать перед зеркалом, погрузиться в созерцание собственного бреда, выставить его напоказ ради нашего недоуменного восхищения. Ухронист за работой неминуемо проваливается внутрь, одновременно наблюдая за собой со стороны, испытывая головокружение, которое Жоффруа в своей «Так называемой истории» мастерски передает читателю. Лично мне хотелось бы увидеть роман, героем которого будет не Наполеон и не Авидий Кассий, а Луи-Наполеон Жоффруа, Шарль Ренувье или Леон Бопп.

Существует по крайней мере один роман, посвященный ухронисту, и притом – кто бы мог подумать – самый увлекательный во всем списке. В «Божьих детях» Антуана Блондена (1952) сентиментальным дилетантом в незнакомом предмете выступает молодой учитель истории: из года в год он вынужден каждому новому классу повторять одну и ту же школьную программу – от наших предков галлов до сегодняшнего дня. Неудивительно, что круговорот событий, подчиняющийся учебнику Мале-Исаака[26] столь же бескомпромиссно, как и божественному промыслу, и размеченный ритмом школьного расписания, предписывающего Хлодвигу креститься в День Всех Святых, а на ландыши тратиться к 18 брюмера, в конце концов наскучивает молодому человеку, жаждущему перемен. С наступлением весны внезапный порыв толкает его на «исторический прогул»: он решает не подписывать Вестфальский мир. Тридцатилетняя война продолжается и длится сто один год, просто чтобы побить утвержденный рекорд. Веку Людовика XIV это