Ухрония - Эммануэль Каррер

исторических персонажей, принадлежащих к общему прошлому, к миру «до». Я имею в виду не только те исходные данные, которые разумно принять за неизменные (свойства людей спать, есть, заниматься любовью, видеть сны, тот факт, что Земля вращается вокруг Солнца и т. д.), но и элементы, более непосредственно обусловленные исторически, о которых можно, не подвергаясь нападкам, сказать, что в Ухронии им так же нашлось бы место, как и в реальной истории. Вернемся к вопросу о роли великой личности и возьмем для примера исторические фигуры первого плана.

Предположим, что в мире, где усыновление Авидия Кассия Марком Аврелием привело бы к усилению гонений на христиан, столетие спустя Константин всё же взошел бы на трон, а по прошествии еще 16 веков – почему бы и нет? – генерал де Голль составил бы себе некий образ страны, которая, возможно, и не называлась бы Францией. Такой сценарий не является ни достоверным, ни сомнительным, ни вероятным, а всего лишь возможным. Это возможно и, кроме того, удобно – из очевидных соображений привычности, ведь автору ухронии важно беречь своего читателя, давать ему точки опоры в грандиозном переустройстве реальности, за которое он взялся. И в этом нет ничего предосудительного, поскольку исторические личности нужны, запас человеческих типов не бесконечен, персонаж вроде де Голля даже в другом контексте всегда может быть полезен, а раз так, то зачем называть его Эммануэлем Каррером, если можно назвать Шарлем де Голлем.

Главное тут, на мой взгляд, не злоупотреблять этим ресурсом – больше из соображений статистической достоверности и эстетики, чем логики. Даже в случае с краткосрочными ухрониями есть что-то неловкое в том, чтобы наблюдать в полном сборе, без единого постороннего весь актерский состав исторической труппы, разыгрывающий в Ухронии сцену только с сюжетными отличиями. В «Апокрифе Наполеона» все известные члены императорского семейства, все маршалы, все знаменитости из мира искусств и наук по очереди выходят на поклон и, в соответствии с принципом экспоненциального роста, копят всё больше наград, титулов и званий. Не дождешься, чтобы кто-нибудь соизволил откланяться, не говоря уже о том, чтобы появился новичок, знаменуя обновление состава. Скажут, что такая стабильность уже встречалась, что советская и китайская геронтократии приучили нас к нечастой смене кадров; что, кроме того, книга Жоффруа – в своем роде Золотая легенда; что, если бы Христос прожил дольше, как предлагает Кайуа, список двенадцати апостолов не обязательно бы удлинился. Так что простим Жоффруа некоторую зашоренность его фантазии. Большее раздражение вызывают ухронии, единственный механизм которых сводится к тому, чтобы просто вывернуть историческую ситуацию наизнанку и показать, как реальные персонажи приспособились бы к новым условиям: это не больно-то забавно. Когда Рэндольф Роббан воображает победу Германии, Потсдамскую конференцию как пародию на Ялту и журналистов из «Новых времен»[22], растущих по службе в нацистской иерархии; когда Кингсли Эмис в «Изменении» («Alteration», 1976, жалкое продолжение «Паваны», где современная Европа также пребывает под властью инквизиции) являет нам Жан-Поля Сартра в роли генерала ордена иезуитов, то досаду вызывает не столько убогость этих комических эффектов, сколько скудость самой ухронической фантазии, которая их породила.

И поскольку речь идет об игре, поскольку вероятность событий, как показывает Ренувье, очень быстро становится непредсказуемой, поскольку эти события подчиняются одной только возможности, – методическую честность, по-моему, следует искать на другом конце спектра, на стороне Кайуа, который говорит лишь вот что: за исключением одной случайности (самоубийство Пилата), история сложилась иначе, чем предсказывал Мардук. То есть в ней нет ни королей Франции, ни открытия Нового Света, ни картины Делакруа, изображающей вступление крестоносцев в Константинополь, ни страниц Бодлера об этой картине, ни статей критиков о страницах Бодлера, ни пересказа пророчества Мардука писателем по имени Роже Кайуа – словом, ничего из того, что мы знаем.

И что же тогда? Какой была бы эта история, которая сложилась бы совершенно по-другому?

Кайуа, само собой, об этом умалчивает. Он догадывается, что тут программа полной переделки столь же невыполнима, как и замысел писателей-фантастов, которые собираются изобразить мир, не имеющий ничего общего с нашим, отказавшись от антропоморфизма или речевого общения, потому что их пришельцы устроены иначе, воспринимают иначе, да и сам опыт, который мы называем восприятием, лишен для них смысла. Но можно ведь помечтать. Поразмышлять, к примеру, о такой сущей безделице, как употребление времен.

Все ухронии написаны в простом прошедшем или в настоящем историческом времени, подобно любому историческому или художественному повествованию. На то есть несколько причин: прежде всего необходимо поддерживать иллюзию, не отказываясь от грамматического авторитета, которым обладает рассказ о реальности или подражающий ей вымысел. К тому же считается, что, если всё время использовать условное наклонение прошедшего времени, читать станет утомительно и нудно. Можно резюмировать главную мысль, сказав: «Если бы Христос не был распят, христианства бы не существовало». Но продолжать в таком духе весь рассказ означало бы обречь читателя на напрасную скуку, а писателя – на вериги постоянного самоопровержения (впрочем, непрерывное изобличение самого себя во лжи и есть та самая методическая честность ухрониста). Оставив в стороне эти соображения приятности и правил жанра, мы всё же возвращаемся к вопросу: можно ли себе представить, что в одном и том же тексте ухронические эпизоды описаны в прошедшем времени условного наклонения, а все прочие события, которых не коснулась смена траектории, – в простом прошедшем? Если закрыть глаза на каверзы согласования времен, это был бы способ провести границу или, вернее, убедиться в ее размытости. А что, кстати, остается неизменным, «прочим равным»? Человеческая природа? Климат? Разве что переход в другую всеобщую историю не затрагивает движения светил… А вдруг, как у Жоффруа, люди императора научатся управлять погодой?

Предположим даже, что в Ухронии мы воспринимали бы цветовой спектр так же, как наши предки из общего прошлого; но смогли бы мы – наши призрачные двойники из другой истории – со спокойной совестью написать какую-нибудь безобидную фразу вроде: «Пьер уселся бы в кресло. Кресло было обито красным бархатом»? Действия Пьера, героя ухронии, подчиняются условному наклонению. А что же – кресло, цвет его обивки, вопреки всему, существуют независимо от ухронического вмешательства, которое произошло несколько веков тому назад?

Я нарочно привожу этот пример, потому что он возбудил воображение одного из упомянутых мной писателей, Марселя Тири. В конце «Провала времени», когда вмешательство в прошлое уже свершилось, рассказчик возвращается в свой гостиничный номер в Остенде и обращает внимание на то, что кресло, как и в его воспоминании, по-прежнему обито красным бархатом. «Окажись оно теперь синим, – размышляет он, – что за сюжет пришлось бы выдумать, чтобы объяснить, каким образом победа или поражение Веллингтона могли повлиять на выбор цвета обивки хозяином гостиницы в Остенде XX века?» Насколько мне известно, никто