Ухрония - Эммануэль Каррер

уже предполагают, что пороховая бочка была наготове. Вот только историческое становление не подчиняется тем же законам, что и ветшание штанов, а равно и никаким иным законам: искра вполне может не вспыхнуть, порох – не загореться, а после, отсырев, и вовсе утратить под действием влаги свои взрывчатые свойства. Так, бунты не перерастают в революции, и совсем не от недостатка глубинных причин, а назревшая революция, не грянув, вязнет в трясине. Фортуна, волевое решение, миг вдохновения приводят – или не приводят – в действие событие, подготовленное стечением всех его предпосылок.

Упомянув фортуну, обратимся к ее самому яркому воплощению: этот не до конца понятый феномен зовется «великим человеком».

В своем рассказе «Если бы у Людовика XVI…» Андре Моруа воображает, что Наполеон Бонапарт был убит в 1796 году во время стычки в Бастии. Для последовательного ухрониста эта случайность попросту отменяет империю. Для Монтескьё, для Кайуа (когда он его цитирует) или для Патрика Гардинера она легко поправима: нелепое имя другого военного, не заставив себя ждать, всплывет рядом с его фамилией и вернет историю в колею.

Под пером этих светских авторов мы без труда распознаем концепцию марксистского теоретика Плеханова («Роль личности в истории», 1898), считавшего, что великий человек – не более чем роль, необходимая и заменяемая. Если бы Наполеон не исполнил роль военного диктатора, как того требовали изнурительные войны республики, его бы заменил другой. Ведь «могущество Наполеона кажется нам исключительным только потому, что другие, схожие с ним силы не преодолели границу между возможным и реальным». Отчасти Наполеон обязан своей карьерой провалам генерала Журдана. Можно вообразить, что тот значился первым в списке Провидения на место «меча республики». Такая гипотеза, разумеется, пришлась бы не по душе Луи Жоффруа, но можно представить и другого ухрониста, знавшего об этом и движимого противоположным устремлением, – того, кто желал бы избежать империи и с этой целью взялся бы устранить не только самого Наполеона, но и вообще всех возможных наполеонов, готовых его заменить, – примерно так преступники в детективах одного за другим убирают родственников, стоящих на пути к вожделенному наследству. Дарю этот сюжет всем желающим, однако предупреждаю, что в подобной версии у Провидения всегда есть еще одна карта в рукаве, на которую игрок никак не рассчитывал.

А пока отбросим эту версию и забудем о запасной фигуре, которая к тому же не слишком убедительна. Допустим, что и без Наполеона 18 брюмера всё же состоялось бы благодаря другому молодому карьеристу в погонах. Положение дел, несомненно, тому способствовало. Ну а что дальше? Смог бы заместитель так же разжечь огонь своего честолюбия и, исполнив эту ситуативную роль, укрепить и расширить ее настолько, чтобы вскорости короноваться императором французов, придавив сапогом Европу? Кажется, довольно трудно свести подобный личный взлет, сопряжение удачи и характера, далеко выходящего за рамки требований, предъявляемых к роли сиюминутного лидера, к причинам – «глубинным», экономическим, социальным и прочим, – которым, повинуясь инерции мира, вынуждены отдавать приоритет историки-материалисты. И чтобы покончить с Плехановым, убежденным в 1898 году, что объективные условия не позволяют надеяться на революцию в России, достаточно напомнить о Ленине, который был с ним согласен в 1905‐м, но передумал в 1917‐м, когда сам примерил роль великого человека.

Таким образом, мнение о том, что в истории, как и в ухронии, пороховой склад причин неизбежно взорвется, даже если детонатор не сработает, кажется необоснованным. Уберите Наполеона – 18 брюмера вы, может быть, и получите, но империю – без шансов. Застрянь у Ленина камень в почках, не было бы русской революции, – это слова Троцкого. Избавьте Иисуса от Голгофы, не было бы христианства – тем более что в данном случае гипотеза о запасном агенте, согласно которой растяпа-Бог вынужден бросать отсыревшие петарды до тех пор, пока одна из них не соизволит взорваться, и пускать в ход ради пришествия своего сына гениальную заповедь президента Мао: «Битва, поражение, новая битва, новое поражение, и так до победы!» Такая гипотеза больше смахивает не на доведенный до крайности схематизм, а на абсурдное богохульство.

В общем, выбрав своей мишенью одну из тех случайностей, которыми так богата история (выдающаяся личность, заварушка, превращающая бунт в революцию), или при смене нарратива («глубинные» течения) ухронисту нет никакого резона останавливаться, поддавшись этому отбивающему всякую охоту впечатлению, что, как он ни старайся, всё равно ничего не изменишь, что гангстеров Смита и Джонса сменят другие, назовем их Дживс и Сомс. Пусть уж он лучше проявит строгость в отношении детерминизма, с которым бьется, и, вместо того чтобы капитулировать, называя хитростью разума беспомощные попытки фокусника скрыть свой провал, признает власть случая, согласится, что, если бы Карл XII не был разбит под Полтавой, а Наполеон – на Березине, они не обязательно потерпели бы поражение где-либо еще. Это никак нельзя проверить, но для ума куда утешительнее, а главное – без этого ухрония потеряла бы смысл. Так что уберем гангстеров Дживса и Сомса.

Как только Дживс и Сомс обезврежены, ухронист осознает, что единственные его противники, если он хочет предотвратить преступление, – это Смит и Джонс. А теперь второй вопрос: как опознать Смита и Джонса в их серых плащах цвета стен, в толпе из мириад причин, имеющих самые незначительные последствия, – когда лишь одну или две из них можно признать решающими? (Я говорю здесь не об истории, а о моделях, лишенных всякого практического смысла, которые предлагает нам ухрония.) Иначе говоря, решив, что достаточно вытащить Наполеона из переделки на Березине, с какой стороны взяться за дело, чтобы его оттуда вытащить? На какую причину списать поражение? То есть какую причину устранить, чтобы обеспечить победу?

Для Жоффруа такой вопрос не стоит, он разрубает гордиев узел с античной прямотой. В момент, когда Наполеон начинает проигрывать, достаточно написать, что он снова победил, и так дальше, пока побеждать уже будет некого. Облеченный всей полнотой власти человека с пером в руке, ухронист никому не подотчетен, как не подотчетна и сама история, чей произвол он присваивает в своей книге. Нет никаких причин, есть только – как в трагедии – завязка истории, которую мы решили рассказать. В этом наивность Жоффруа, который просто говорит: «Вот как всё случилось», мне кажется более правомерной, потому что она ближе к историческому повествованию, чем любое объяснение с помощью причин и следствий.

Кайуа виртуознее в исполнении, но от этого едва ли менее прямолинеен. Задумав остановить христианство, он связывает его рождение со Страстями Иисуса, Страсти – с приговором, а приговор – с душевным состоянием Пилата. Разумеется, можно было поступить иначе, не привлекая к операции эту замечательную личность, – сделать так, чтобы толпа выбрала Варавву, или отменить Воскресение; этапы события столь жестко детерминированы, что способ изменения как таковой роли почти не играет: достаточно нарушить его ход – в любой точке, –