Ухрония - Эммануэль Каррер

«Каков бы ни был размер ставки, будь то спасение целой вселенной, человеческая душа совершает зло лишь по собственной воле. Она сама себе госпожа. Никакое всевластие не способно возобладать над ее исключительным правом. Пилату доставила удовольствие мысль, что, даже если бог иудеев, или любой другой бог, рассчитывал на его слабость, он по-прежнему свободен проявить мужество».

Именно это мужество, героический акт свободной воли – реванш за всё малодушие предыдущей жизни, он и претворяет в жизнь утром, отпуская Христа на свободу.

Заключительные строчки «Понтия Пилата», мне кажется, вводят в заблуждение. «Один человек, сумевший, вопреки всем ожиданиям, проявить мужество, стал причиной того, что христианство так и не возникло. За исключением ссылки и самоубийства Пилата, ни одно из событий, предсказанных Мардуком, не свершилось. История, не считая этого пункта, пошла по другому пути».

Кайуа – писатель неболтливый, он взвешивает каждое слово. И тем более смущает меня его «не считая этого пункта», наводящее на мысль, что, каков бы ни был выбор Пилата, для него итог всё равно один.

Не желая останавливаться на этом, я позволю себе следующее прочтение.

Осудит он Христа или отпустит, Пилат отправится в изгнание в галльскую Вьенну, где покончит с собой. Но это фактическое совпадение между двумя вселенными не означает возврата к историческому единству, пусть даже на уровне незначащего частного случая. Это две столь же разные смерти, как и смерти Педро Дамиана.

В версии, где Пилат отправляет Иисуса на казнь, он открывает шлюзы, в которые устремляется поток истории. Он исполнил свою роль, согласно предначертанному, не сумел уклониться, и ему вслед за Иудой не остается другого выхода, кроме как в отчаянии наложить на себя руки, довершая свое падение – ведь отныне самоубийство считается смертным грехом. Одним словом, он мученик рабской воли, которой решил покориться, приблизив тем самым ее безраздельное царство.

Если же допустить, что он велит освободить Иисуса, история не случается – по крайней мере, в своей трагической форме; ведь речь идет именно об этом – о вторжении истории как фатальности и трагедии. Пилат – герой свободной воли, которую он противопоставил определенному замыслу, и победил. И тогда он сводит счеты с жизнью не в отчаянии, а в счастье, поскольку свободный человек может отказаться от жизни тогда, когда сам сочтет, что момент настал (будь то даже момент несчастья). Его акт снова отчетливо утверждает предел могущества богов, которым он уже сумел однажды дать отпор.

Предвижу возражения, что предел, ограничивающий, согласно языческим философам, власть языческих богов, не действует в отношении иудейского бога и что сколь бы ни верил Пилат в языческих богов, но в свой замысел его включил бог иудеев. На это можно ответить, что свободная воля держится на вере, которую в нее вкладывают, и что вывод Кайуа, по-видимому не читавшего Ренувье (которого не упоминает в своем «Замечании о нереальном времени»), сходится с выводом французского философа, его предшественника:

«Если бы люди, – пишет гонимый протестант, автор последнего приложения к „Ухронии“, – если бы люди в какую-либо эпоху твердо и догматически уверовали в свою свободу, а не шли к этой вере мучительно медленно, едва заметными шагами в движении, которое, может быть, и составляет саму суть прогресса, уже тогда облик мира изменился бы».

(Стали ли мы больше верить в свою свободу, заметны ли нам сегодня следы прогресса? Лично я сомневаюсь.)

Затея Кайуа, как и затея Ренувье, выглядит чистой игрой, отвлеченной спекуляцией. Выбором узлового момента и списка переменных, способных привести к тому или иному варианту развития событий, руководил расчет, методичный и беспристрастный.

И всё же в этих умозрительных построениях чувствуется меланхолия. Мы живем, согласно этим построениям, в мире истории, в иудеохристианском мире – мире судьбы, которая, как прекрасно сказал Гегель, есть «осознание себя, но осознание себя как врага». Быть может, если бы мы захотели, когда еще не ушло время, мы могли бы жить в менее безжалостном мире, какой в определенный момент представляла собой в глазах современного человека греко-римская цивилизация, – в мире, где живут и умирают как свободные люди: привилегия, которую история окончательно упразднила. С той самой минуты слабости Пилата – или Марка Аврелия – нам надлежит, хотим мы того или нет, исполнять ее хитроумные замыслы, служить ее каверзным планам.

«Понтий Пилат» и «Ухрония» предлагают в ответ на это принуждение манифест отказа по убеждениям, меланхоличную, потому что отныне тщетную (хотя кто знает?) педагогику свободы.

Я не утверждаю, что Роже Кайуа и Шарль Ренувье были мучениками несчастного сознания. Только хочу заметить, что оба они – надменный поэт, в равной степени мистик и педант, и светский философ – тайно лелеяли в себе одного человека, отважившегося сказать «нет». Голос этого человека, проигравшего свою партию почти двадцать веков назад, еще не совсем заглох в их книгах.

Нельзя бывшее сделать не бывшим, это понятно. Однако можно утверждать, не вызывая скандала и не приводя доказательств, что бывшее могло бы сложиться иначе, что, прежде чем реализоваться, событие существовало в почти бесконечном числе возможных форм, каждая из которых к тому же имела шансы одержать верх. Эта вера – ненадежная опора в решениях настоящих и будущих, а оглядываясь на прошлые, нам остается лишь сожалеть, что время упущено. Но есть разные способы показать, как она работает, разные приемы, которые я хотел бы рассмотреть, от истоков до отдаленных результатов.

Первый этап ухронического рассуждения соответствует внесению изменений, второй – его следствиям. Первый можно представить точкой, второй – прямой или кривой, так или иначе, это символ длительности, которая может тянуться от момента вмешательства в историю до момента, где находится пишущий автор, но необязательно.

Что важнее для ухрониста, изменение или последствия – неочевидно и зависит от мотива, который им движет. Если он желает просто испытать метод, понятно, что изменение будет занимать его в первую очередь и он обратится, в принципе без задней мысли, к такому событию, которое заведомо богато последствиями. Вот только ухронист, как я пытался показать, редко работает без задней мысли. Ухрония – это история, управляемая страстью, то есть она знает, куда идет, и на деле, осознанно или нет, исходит из желаний своего автора, то есть из тех последствий, к которым он стремится. Таким образом, само изменение не случайно и не бесхитростно, оно служит некой цели, и выбор причины есть не что иное, как результат желания.

Луи Жоффруа в 1836 году хотел бы жить при правлении своего кумира-императора, и потому задается целью продлить это правление. Роже Кайуа